Коротая время - Уильям Эрхарт
А потом у меня не осталось слов. Я ещё немного постоял в центре зала. Я смутно осознавал, что кроме вентилятора, не было никаких звуков. Затем я снова сел на пол, и заметил, что девушка, сидящая рядом, плакала в красную бандану. Интересно, почему? Затем несколько человека начали хлопать: один тут, один там, ещё один на балконе. Затем внезапно разразился мощный взрыв аплодисментов, не сбавляющий интенсивности в течение многих минут, как раскаты грома. Было трудно сказать вызвал ли я аплодисменты или что-то из того, что я сказал. У меня закружилась голова.
А потом кто-то встал передо мной на колени, взял меня за плечи и прижал мою голову к своей груди. Пэм. Пэм! Я поднял руки и обнял её.
– Я люблю тебя, Пэм. Люблю тебя. Прошу, не бросай меня.
– Не брошу, Билл, – сказала она. – Я никогда тебя не брошу. Всё будет хорошо. Ты замечательный. Я люблю тебя. – Я поднял голову и посмотрел в её глаза. – Не плачь, – сказала она. – Всё будет хорошо.
Затем она нагнулась вперёд и крепко меня поцеловала. Аплодисменты, которые уже начали стихать, разразились снова, в этот раз сопровождаемые криками одобрения, свистом и улюлюканьем.
19
– Но, Билл, за последние две недели мы почти не виделись! – взмолилась Пэм. – Можем мы хотя бы пару часов уделить себе? Сегодня прекрасный день. Давай прогуляемся вдоль ручья.
Это была правда. После моего первого появления в Тарблс, меня где только не носило. Через несколько минут после моей небольшой речи, меня завалили просьбами приехать туда-то и помочь там-то: раздать листовки рабочим на местном заводе Вестингауза; пикетировать Призывной центр Армии США в Филадельфии; провести беседу со студентами и преподавателями Средней школы Нижнего Провиденса. А когда я не был в разъездах, я находился в Тарблсе, посещая собрание за собранием. Несколько дней Пэм пыталась не отставать от меня, но быстро сдалась.
– Что важнее, Пэм? – спросил я. – Пойти погулять или остановить эту проклятую войну?
– Это не справедливо, – сказала она с обиженным видом.
– Слушай, это же ты хотела, чтобы я был причастным, – сказал я, – вот я и стал причастным. А теперь ты этого не хочешь? Ты уж определись, ладно?
– Конечно же я хочу, чтобы ты принимал в этом участие, – возразила Пэм. – Я горжусь тобой. Честно. Но ты не должен превращаться в фанатика.
– В фанатика? Что, блин, ты имеешь в виду?
– Забудь. Прости. И забудь.
– Нет. Почему ты так сказала? – настаивал я.
– Ну, ты ведёшь себя так, будто у тебя что-то вроде комплекса мессии или типа того, – ответила она. – Будто ты единолично собираешься покончить с войной к следующему вторнику. Ты разве не понимаешь, почему все хотят, чтобы ты делал всё это? Ты их показной ветеран Вьетнама, Билл. Ты просто их ниггер, вот и всё.
– Чёрт бы тебя побрал, – рявкнул я. – Заткнись. – Я сделал шаг к Пэм. Она отпрянула и закрыла лицо руками.
– Не смей бить меня! Ты спросил, что я имела в виду, и я ответила. Не моя вина, что тебе это не нравится.
Хуже всего было то, что эта мысль уже приходила мне в голову: люди интересовались Биллом Эрхартом не больше, чем две недели назад; в Свортморе я всё ещё оставался единственным ветераном Вьетнама и был полезен только потому, что придавал авторитет кучке профессоров и учеников. Я пытался не думать об этом, а когда не мог, убеждал себя, что это не так уж важно. Важно было остановить войну, и если мне приходилось работать с такими союзниками, то так тому и быть.
– Я не собираюсь бить тебя, – сказал я. – Господи, за кого ты меня принимаешь? – Внезапно мой желудок сжался, когда я осознал свой собственный вопрос. – Слушай, мне жаль, но я должен заниматься этим. Я и так слишком долго молчал. Сегодня я собираюсь на митинг в колледж Уайденер. Хочешь пойти со мной или нет?
– Нет, – ответила Пэм.
– Как хочешь, – сказал я. – Увидимся позже.
Главным оратором в тот день на митинге была Джейн Фонда. Я пытался слушать её, но не мог сосредоточиться. Меня одолевали воспоминания. Сколько раз во Вьетнаме мы клялись отрезать пенис доктора Спока и засунуть его в глотку Джейн Фонды, если у нас будет такая возможность? И вот она здесь, в сотне футов от меня. Я всё представлял её, расхаживающую с огромным членом, засунутым ей в рот. Она бормочет и бормочет, пытаясь что-то сказать, с выражением ужаса и недоумения на лице. А затем появляется доктор Спок, бегающий кругами и дергающий себя за волосы, как Ларри из Трёх балбесов, крича: «Верните мне мой хер, верните мне мой хер!» Один раз я даже не сдержал смешок. Люди вокруг меня должно быть подумали, что я спятил.
Позже я заметил группу парней, стоящих под баннером с надписью: Ветераны Вьетнама против войны. Я подошёл и заговорил с одним из них, и они быстро пригласили меня присоединиться к ним после митинга. Мы спустились в подвальную комнату, служившую им местом для собраний. Там сидел парень в инвалидном кресле, он начал плакать, и пара других парней тоже начала плакать, и все они казались пьяными в хлам от пива и травки; все начали разглагольствовать о правительственных заговорах, военных преступлениях и геноциде. Мне стало очень не по себе, будто я попал в какой-то Мутный мировой американский легион, и я ушёл так быстро, как позволяла вежливость.
На следующий день я одевался в комнате Пэм, когда она сказала.
– Билл, сегодня я еду домой.
– Что ты такое говоришь? – спросил я.
– Я еду домой сегодня, – сказала она. – Днём. Вчера я звонила отцу, и он заберёт меня около двух.
– Почему? Когда ты вернёшься?
– Билл, я почти всё закончила, кроме пары заданий, – объяснила Пэм. – Я могу доделать их дома и послать по почте. Я просто хочу уехать отсюда.
– Почему? То есть… зачем уезжать? Семестр кончится только через неделю. У нас ещё есть неделя, чтобы побыть вместе.
– Вместе? И когда я тебя увижу?
– Так вот в чём дело? – произнёс
