По дальним странам - Борис Яковлевич Петкер
В день нашего посещения она была дежурной по храму и показывала нам его достопримечательности. Мы спросили ее о стульях, отгороженных тонкой бечевкой. На их спинках, на такой же бечевке, висели бирки, написанные от руки старомодным почерком. На них значилось: «Княжна Нина Багратион». «Княжна Оболенская«. «Княжна Какдакузина». Это были разнокалиберные, старомодные. истертые стулья, принесенные из дому,— новоселы у нас выбрасывают такие на свалку. На вопрос, почему здесь стоят эти стулья, сестра при храме ответила:
— Это места наших прихожан.— И вдруг каким-то особым, несмиренным тоном добавила:— Огрызаются, как собаки, если вы попробуете переставить хоть один стул.
И от этой фразы и от самих ветхих княжен повеяло чем-то отжившим, обветшалым, а, кроме того, еще и кухонной склокой. Подумать только, княжны все еще ссорятся!
Не успели мы насладиться зрелищем этих обломков прошлого, как на пороге появился высокий, почти атлетического сложения человек.
— Кто это?? — невольно спросили мы, разглядывая импозантную, с длинной белой бородой фигуру.
— А-а! — сказала сестра,— это протодьякон нашего храма отец Григорий Пономарев.
Отец Григорий подошел к нам, познакомился. Узнав, что мы из Москвы, да еще и артисты, оживился:
— О! Я сам пел Гремина в Харькове.
— Смотрите-ка, земляк! Так вы были в Харькове? — заинтересовался я.
— А как же! Ну да! — сказал он с тем произношением, которое бесспорно подтверждало его украинское происхождение. — Учился в Харьковской консерватории, потом в Москве.
— А я начинал у Синельникова.
— Драматический, значит, А Грикке помните?
— Цирк?
— На Катерынослауской вулыце.
Больше мы не углублялись в воспоминания, но, оживленно поговорив о том о сем, распрощались.
Такие люди лучше всякой машины времени переносят вас в прошлое — «законсервированное» в них, неизменное, и потому устаревшее до комизма. Вот уж действительно приспособились и живут в узеньком круге интересов, непонятных и ненужных не только сменяющим их поколениям, но даже их собственным детям. Как нам отнестись к ним? Пожалеть разве? Но мы, артисты, должны быть благодарны судьбе за курьезный этот «подарок» — так трудно почувствовать конкретность ушедших эпох.
В Париж мы приехали в час пополудни, как любили говорить старинные авторы. Был очень светлый день, и Пляс де ля Конкорд, Нотр-Дам, храм Мадлен предстали перед нами в непривычном обличье. Многие сооружения — некоторые еще покрытые строительными лесами и специальными покрывалами — сверкали белизной. Нотр-Дам укрыт полотном, за которым работают пескоструи. Укрылись и химеры и только иногда кое-где зловеще подглядывают за человечеством в щелочку. Серо-черный Париж снова превращался в белую Лютецию. Да, здания стали словно легче, невесомее, будто приподнялись над землей. Город красив и в таком виде. И все же мне жаль его «грязи» — налеты времени и копоти придавали ему особый колорит.
— Париж сейчас умывается,— сказал мне один актер из театра «Амбигю»,— для всех нас, коренных парижан, это почти невероятное событие. Но когда я вспоминаю возникающие в Москве за короткий срок красивые прямые улицы с грандиозным завершением в перспективе (он имел в виду Калининский проспект, на котором ему особенно понравился подъезд к зданию СЭВ,— Б. П.), я безмерно удивляюсь размаху московской стройки.
Он удивлялся, а я испытывал гордость. И вместе с тем я хорошо понимал его — я и сам не раз пребывал в удивлении, оказавшись в городе-спутнике или на какой-нибудь преображенной улице, на которой не был всего три-четыре года.
На встречах и беседах, которые происходили у нас в Обществе дружбы, да и не только в Обществе, явственно чувствовалось, что коренным образом изменилось отношение к гражданам Советского Союза. Я был рад, что впечатление 1964 года подтвердилось еще раз. Даже и не верится теперь, что было время, когда на нас смотрели так, словно хотели разглядеть ихтиозавра или медведя.
На пресс-конференции, устроенной по инициативе Общества «Франция — СССР», нам были предложены вопросы. Вот они:
1. Можете ли вы представить ваших коллег и рассказать о них?
2. Как в Советском Союзе становятся актерами? Какое место занимают актеры в советском обществе? Что обозначает звание «народный артист»?
3. Каких авторов вы играете? А среди них какие имеют наибольший успех и почему?
4. Имела ли Октябрьская революция влияние на театр и какое?
5. Какое место занимает театр в СССР и роль его в социалистическом воспитании? Есть ли разные направления и разные школы в театре СССР?
6. В какой степени влияет цензура на создание репертуара?
7. Распространен ли театр в деревнях, как и в городах?
8. Есть ли разная публика по восприятию? Если есть, то какие вкусы и стремления?
9. Каких французских авторов ставят в СССР? Какие критерии берут в основу для выбора и их предпочтения?
10. Можете ли вы рассказать, что для вас представляет народный театр?
В этих вопросах мы почувствовали подлинное желание познать и понять истинное положение советского театра.
Да, теперь нам задавали профессионально-тонкие вопросы — такие вопросы не станешь задавать из вежливости, не надеясь на профессиональный ответ, который может открыть тебе что-то новое. Интересовались организацией театрального дела и узнавали, что мы работаем постоянно, круглый год заняты, и в их словах слышалась какая-то печаль, может быть, зависть — ведь сами-то они работают время от времени. Я не хочу сказать, что они не обеспечены. Но для артиста дело не только и не столько в обеспеченности, сколько в уверенности, что ты всегда нужен и интересен, дело в признании. Каково может быть душевное состояние у артиста, как, впрочем, и у человека любой специальности, который требуется только время от времени. Вот известный актер, имени его я называть не буду, потому что это, возможно, будет ему неприятно. Скажу только, что в чеховском спектакле он играет одну из центральных ролей. Но отыграют этот спектакль, и он будет ждать, пока его пригласят в новый. Поэтому нет ничего странного, что многие актеры имеют вторую профессию, нечто вроде отхожего промысла. Не хобби, нет, не увлечение, а настоящую профессию, которая дает заработок в перерыве между творческой работой.
Впрочем, это факты известные. Но одно дело, когда об этом читаешь, и другое, когда видишь эту заботу в живых глазах. Где-то начинаешь себя чувствовать словно виноватым перед своим менее творчески счастливым французским коллегой.
Особенно внимательно я приглядывался и прислушивался, когда речь заходила о «звездах». Мне было интересно знать, как сами «звезды» воспринимают то резко отрицательное к этой системе отношение, которое у нас,
