Записки адмирала Чичагова, заключающие то, что он видел и что, по его мнению, знал - Павел Васильевич Чичагов

 П. В. Чичагов получил орден св. Георгия 4 степени. Капитаны прочих кораблей Денисов, Тимашев, Скорбеев[276], Телепнев[277], Брейер, Шешуков, Краун, Сиверс и Барш[278] и цейхмейстер майор Ламсдорф — золотые шпаги. Адмиралам Мусину-Пушкину была пожалована золотая с бриллиантами шпага, Ханыкову — орден св. Владимира 2 степени и бригадиру Тету — св. Владимира 3 степени.

XI

 Ложное известие о поражении Круза было получено 25 числа и в Петербурге; Храповицкий говорит в дневнике: “В ночь разбудили — худой курьер от Нассау, будто Круза разбили: много писанья, беготни; успокоились, получа уведомление, что 24-го Круз, быв атакован, с утра до вечера отстреливался. По расчету и известиям, Чичагов скоро придет. Ввечеру сказали: Я теперь спокойна”.

I

 Храповицкий записал в своем дневнике 22 мая (стр. 333): “Получено известие, что в 80 верстах от Кронштадта Круз увидел уже шведский флот”.

II

 У Храповицкого сказано (стр. 333) 23 мая: “ужасная канонада слышна с зари почти во весь день в Петербурге и в Царском Селе. Беспокойство. Турчанинов под вечер привез известие, что король шведский с гребным флотом в Березовых островах”.

III

 Крюйс-стеньга помещается на третьей, задней бизань-мачте.

IV

 Гарновский в своих записках описывает состояние столицы во время этого боя (Русская Старина, т. XVI, стр. 431): “…Как сражение было ближе сорока верст от Кронштадта, то пальба, хотя и томно, слышна была и здесь; город, около лежащие места и двор, быв преисполнены страха, находились в жалком положении. Двор, зная превосходство морского ополчения шведского, был не без причины озабочен участью нашей эскадры; и город считал оную совсем уже пропащею, судя по происшествиям и движениям, которые в то время в городе случились. Скоропостижное отправление в финляндскую армию и в Кронштадт на галеры остававшегося за разными уже неоднократными выборами в столице, в Новгороде и в уездных здешней и Новгородской губерний городах, воинства, составленного из солдат гвардейских, сенатских, полицейских, губернских, гарнизонных и водяной коммуникации, в том числе многих, весьма престарелых людей, и устроение новых баталионов, в которые берут не только бродяг, но и многих под разными претекстами с чистыми паспортами, что заставило большую часть народа, для работ сюда пришедшего, удалиться отсель; теперя еще толпами удаляются, — все сие тревожило публику до крайности. К умножению беспокойства в городе присоветовали спустить все караулы от полков гвардии, за уменьшением против прежнего не в большом числе теперь содержимые, и уже послано было повеление занять оные кадетами из корпусов сухопутного и артиллерийского, но потом приказание сие отменено. К сему присовокупилось еще два весьма неприятные обстоятельства: 1-ое, в лаборатории артиллерийской, что была на Выборгской стороне, позади Партикулярной верфи[294], взорвало от неосторожности, происшедшей в сушиле, 500 начиненных бомб. Гром, оными произведенный, публика, почитая за приход в столицу шведов, находилась в чрезвычайном смятении. Вреда было только, что сгорела лаборатория, бывшие тамо припасы погибли и бомбой один солдат убит, да пропали во многих домах оконичные стекла, в том числе и в домах князя Потемкина (Таврич. дворец) разбито оных до двухсот…”. Вторым происшествием Гарновский назвал отступление Одинцова с кораблем в Кронштадт.

V

 В письме вице-адмирала Круза от 29 мая к гр. Чернышеву (Морской Архив) имеются еще некоторые подробности о сражении у Красной Горки: “В первых двух сражениях, — пишет адмирал, — а особливо в случившемся до полудни, заблагорассудил на меня его высочество (герцог Зюдерманландский) сам устремить свое внимание, но сделанная ему из 36-ти фунт. пушек с музыкой салютация принудила отдалиться, и из гнева трем кораблям повелеть изволил меня атаковать. В последнем же сражении, которое выше сего я имел честь нашему сиятельству описывать, его высочество, чувствуя наконец неучтивость ядер, сошел с корабля своего и, пересев на яхту, при нем бывшую, и с оной сигналы свои давал. Странные бывают в жизни случаи. Кто бы подумал тому 10 лет назад, что я принужден буду по долгу к моему Отечеству, лично сражаться против весьма хорошего мне приятеля г. контр-адмирала Модея. Сие, однако же, случилось в последнем бою 24 мая. Познакомились мы с ним в Ельзенере в 1785 г., когда я шел с эскадрой в Английский канал, а он в Северное море, и за противностью ветра прожили вместе весьма весело три недели. Признаюсь, что для меня весьма прискорбно было бы, что сей храбрый и честный сын своего отечества моими пушками ранен был”[295].

Храповицкий записал в дневнике 26 мая (стр. 334): “Приехал сын Крузов с обстоятельным донесением: вчера в 10 ч. утра оставил он флот, преследующий шведов, и думает, что наткнутся на Чичагова. Назван кормленым теленком. Довольно, что и прогнали”.

VI

 А. С. Шишков участвовал в этом сражении, находясь на одном из фрегатов и вот как отзывается в своей брошюре (стр. 160): “Ничего особенного в сей день 23 мая не произошло, кроме обыкновенных следствий битвы, ничем еще не решенной. На другой день поутру шведский флот снова напал на нас: бой продолжался несколько часов. Расстояние между воюющими флотами сделалось далее пушечного выстрела. По исправлении линий, как нашей, так и неприятельской стороны, шведский флот начал снова на нас спускаться, но появившийся вдали крейсер его возвестил ему о приближении Ревельской эскадры. Тогда оставя помышление о нападении, привел он корабли свои к ветру и т. д.”.

VII

 Чрезвычайно характерны следующие строки адмирала Круза из письма его к гр. Чернышеву от 29 мая (Морской Архив): “Что касается до г. Одинцова, о котором против желания моего ваше сиятельство заблагорассудили ее Императорскому Величеству донести, я право сожалею, ибо, донеся об нем с тем намерением, чтобы ваше сиятельство приватно с оного ответ потребовали”. Относясь даже к высшему лицу таким образом, пишет далее: “Теперь держим мы неприятеля, запертого в бухте, а что производить намеревается г-н адмирал, я уповаю, что вашему сятельству известно. С моей стороны совершенное неведение”.

В этих словах чувствуется жалоба, недовольство на подчинение и в конце письма он говорит о самом себе высокопарно: “Возблагодарив Вас, милостивого государя, и всех о моем слабом искусстве благомыслящих особ, знаю, что путеводимый истинной ревностью верноподданный Великия Екатерины, не может без успеха против врагов любезного отечества сражаться…”.

VIII

 27 мая