быть, уважаемый социолог трактует проблему уж очень материалистически, выводя судьбу «группы людей» из реалий бытия, совсем по Марксу.
А ведь есть, наверное, и что-то такое, что присуще нам природно, метафизически.
И оно не исчезнет, даже если не будет востребовано.
И кто-то — что ты с ним сделаешь — будет все равно писать в стол.
Подождем.
«Ты — экстраверт», — сказал мне мой друг Володин, себя причислив, наоборот, к интровертам, то есть людям, чей взгляд устремлен вглубь себя, что в данном случае чистая правда. Экстраверты же это те, чей взгляд обнимает жизнь вокруг, и я, оказывается, отношусь к эти последним. Я впервые услышал тогда эти мудреные слова; подозреваю, что и друг мой тоже узнал их недавно — прочел где-нибудь. Вот так проживешь жизнь и не узнаешь правды о себе.
Интроверты, по уверению моего друга, завидуют таким, как я, смотрящим вовне; я же, напротив, проникся жгучей завистью к таким, как он.
С тех пор я иногда пытаюсь заняться самопознанием — размышляю над собственным характером и судьбой, вижу в них то, что хотелось бы исправить, грущу о роковых ошибках, да что толку теперь.
Детства своего не люблю, занимался общественной работой, вместо того чтоб читать Фенимора Купера и играть в индейцев; о юных годах вспоминаю с удивлением: кто это был, неужели я? Вот только Маяковский, «Облако в штанах» в исполнении Яхонтова — это уже в восьмом классе, а в десятом Пастернак, вот этот серый однотомник 33-го года издания, да еще Багрицкий и Есенин, переписанный от руки... Вообще же, кажется мне, поумнел я где-то годам к тридцати пяти, а может, и еще позднее, если судить даже по тому, что тогда писал.
Может, только годам к сорока стал что-то понимать в этой жизни. Такое вот запоздалое развитие.
Но это, наверное, не у меня одного. Поколение. (Рассуждаю в данном случае, как экстраверт).
Что люблю? Русские стихи — больше всего на свете. Когда совсем тошно, читаешь про себя то, что в этот момент вспомнилось, и хочется жить, жить, чтобы с этим не расставаться.
А еще — уступчив. Склонен к компромиссам. Соглашаюсь, чтоб не обижать. И не спорить.
А еще — знаю за собой такой дурацкий недостаток, как прекраснодушие, склонность приукрашивать, выдавать желаемое за действительное — что с этим поделаешь.
При том — никогда не выигрывал ни в какую лотерею. И в конкурсах в том числе. За все платил, иногда втридорога, такая планида.
Вот вам признания начинающего интроверта; вдруг они что-то еще добавят к этой книге, которую вы дочитываете.
Не могу сказать о себе, как лермонтовский Печорин, что прошлое имеет надо мной неизъяснимую власть. К несчастью или к счастью, это не так. Как будто был не я, а другой человек, на которого я теперь смотрю со стороны и нравится он мне, сказать по совести, редко. Впору начать все сызнова, с этим и просыпаюсь каждый день.
И только эти вот дневники, которые сейчас передо мной, отсылают к прошедшему — к тому, что было.
В них опять же — мало о личном. Как будто автор избегает доверить его бумаге или просто опускает, как несущественное.
Это скорее дань привычке всегда что-то записывать. Если хотите, материал для какой-то предполагаемой будущей книги.
Всю жизнь собираю материал для книги, которую так и не напишу.
Примечания
1
Л. В. Варпаховский утверждал — я слышал это сам из его уст,что и арестом своим, двадцатью годами, проведенными в лагерях, обязан Мейерхольду, «разоблачавшему» его на каком-то собрании в театре. Тем не менее спустя годы Варпаховский говорил об учителе с молитвенным почтением и влюбленностью, сохранившейся несмотря ни на что. Еще одна загадка театра!
2
В своей замечательной книге об Олеше, наконец изданной у нас, Аркадий Белинков трактует «Строгого юношу» шире: эта вещь «была одним из первых произведений советской литературы о капитуляции человека перед сильной личностью, властителем и вождем». В ней Олеша «начинает объяснять и оправдывать сдачу и гибель советского интеллигента» (с. 349-350).
