Записки последнего сценариста - Анатолий Борисович Гребнев

Надо ли объяснять читателю, что человек этот — Никита Михалков, и впрямь богатый и знаменитый. Талантливый и удачливый. Актер, режиссер, бизнесмен, или, скажем по-русски, предприниматель. Соединение русского идеалиста и западного прагматика, барина и работника, Обломова со Штольцем, Гаева с Лопахиным, чем плохо? А еще — как в «Утомленных солнцем» большевик-комдив с ромбом на петлице и он же обитатель дворянской усадьбы, все вместе.

Обещал он подъем кинематографа, пособия старикам, поддержку молодым. Искренне обижался, когда ему не верили. Что поделаешь, хорошие побуждения у нас вечно под подозрением: а ну как за ними расчет. Нет, я думаю, все-таки был он искренен.

Что ж, все логично.

Когда-то Пятый съезд замечательно предшествовал преобразованиям в стране и обществе, был их провозвестником. То есть — с нас началось.

Кто знает, не предвосхитили ли мы и теперь исторические перемены в государстве — приход, например, «третьей силы».

Ведь похоже.

На этом нашем съезде, теперешнем, дружно отрекались от себя тогдашних. И я напрасно искал в многолюдье кремлевского зала наших тогдашних лидеров. Их не было.

Но попробуйте поищите сегодня днем с огнем лидеров тогдашней перестройки, чьи имена не сходили с уст. Где они все?

«Третья сила», еще непонятная, невнятная, стоит на пороге. В кепочке мэра, с басом профундо генерала, поменявшего мундир на штатский костюм от Версаче. И — добавим еще — в барской шубе Паратова.

Добро пожаловать.

Что остается? Никогда не задавался таким вопросом, жил, как придется, а вопрос возник вдруг в связи с этой книжкой — уже подойдя к концу, спохватился: а достаточно ли известны читателю фильмы, вокруг которых я веду разговор? Никто ведь, собственно говоря, не обязан их помнить, тем более придавать им то значение, какое они имеют для озабоченного автора. Век фильма короток, что поделаешь; кинематограф стареет, как и человек, если не быстрее. Где уж тут рассчитывать на бессмертие. Тому, кто избрал эту стезю, следует быть скромнее и довольствоваться славой сиюминутной, а нет — пиши стихи или романы, авось они тебя переживут. С пьесами тоже сложно, а уж сам театр, тот и вовсе недолговечен и зыбок — что мы знаем определенного о том же МХАТе начала века, кроме того, что спектакли его потрясали сердца. А покажи ты их сейчас!

Но ведь все-таки — потрясали. Собирали полные залы. И, как пишут, на них воспитывались целые поколения — и этого довольно. Театр и кино, надо понимать, существуют для дня сегодняшнего, для тех, кто здесь, сейчас; все остальное — в легендах.

Вот как раз это обстоятельство и может служить утешением для честолюбивых. Невелика беда, в самом деле, что какой-нибудь «Большой вальс» вашего отрочества выглядит сегодня наивно-архаичным, но ведь это ваше, а не чье-нибудь отрочество, ваш восторг или наивные слезы и наконец ваше воспоминание о том, как бегали смотреть этот фильм пять раз и что он для вас тогда значил. «Для вас» и «тогда» — вот, может быть, и главные мерила для искусства экрана.

А какие-то фильмы вы, может, и не помните, не видели, но они имели место подобно музыке, которую вы не включали, но она была вокруг вас. И может, неведомым образом что-то в вас заронила.

Тем и утешаюсь.

А вот и опять кинули. На этот раз — директор киностудии, он же режиссер-постановщик, пригласивший меня писать для него сценарий. Ездили к нему в Питер, обсуждали, сговорились, расстались довольные друг другом, вот только не успели подписать договор, руки не дошли, но уж это такие формальности, в конце концов. Главное — не затягивать, не пропустить натуру в этом году.

К моменту, когда он стал от меня прятаться, рукопись была уже начата, написано страниц двадцать. Что делать?

А ничего: продолжать.

В конце концов, как учил еще Шкловский, ненаписанное — не существует. Чем потом кому-то рассказывать, как ты хотел и почему не написал — напиши. А там видно будет.

Смельчаков поубавилось, как ни странно. Где вы, воитель и воительницы былых времен, бросавшие дерзкий вызов... ну не системе, конечно, но по крайней мере ближайшему начальству, что тоже имело свой резон. Кто еще мог броситься на защиту друга и вечно что-то отстаивать и с чем-то не соглашаться...

Нынче у нас все наоборот: кроем правительство почем зря, систему — в хвост и гриву, президента страны — пожалуйста, а вот с каким-нибудь вице-президентом фирмы или, не дай бог, телевизионным боссом — тут уж будь поаккуратнее, если хочешь работать. А то ведь и не устроишься сейчас...

Выходит, стали зависимее, чем были?

Это — из наблюдений последних лет.

Читаю: «Жива ли еще русская интеллигенция?», «Устала или нет наша интеллигенция?», «Прощай, интеллигенция!».

Проблема занимает многих, в первую голову, разумеется, самих интеллигентов, которым пришло время заново осознать себя в обществе. Если, как утверждает один из авторов, интеллигенция, как чисто русский феномен, появилась в середине прошлого столетия, когда стало возможным группе творчески и критически мыслящих личностей «поддерживать свое существование, не производя рыночных продуктов», — если так, то сейчас, наверное, самое время возвестить о конце этой затянувшейся эпохи.

Грубо говоря, если ты не пишешь на продажу, то на какие шиши ты собираешься жить, кто тебя будет содержать? В этом смысле советский период, пишет другой автор, был поистине «золотым веком российской интеллигенции. И ее же лебединой песней».

Так что же теперь? Как жить? «Не продается вдохновенье, но можно рукопись продать», — лукаво заметил великий наш поэт, первый, кстати сказать, в России, кто жил литературным трудом. То-то же он оставил после себя длинный список долгов. А ну как и вовсе не продашь — не станут покупать? А к этому идет.

Прогноз у наших авторов грустный. «Интеллигенция уходит. И это очень печально. Даже трагично», — пишет доктор социологии Никита Покровский. «Последний день Помпеи». «Великое оледенение культуры наступило. Как тут поможешь мамонтам?» Вот так. Ни больше, ни меньше.

А ведь русская интеллигенция, продолжает автор, принадлежит всему миру. И вот его призыв: приступить немедленно к изучению «уходящей натуры». Создать депозитарий, музей, многогранную программу архивации мира русской интеллигенции.

«Еще не все упущено. Но завтра уже будет поздно — фрагменты Атлантиды навсегда уйдут под воду».

Читатель этой книжки найдет в ней, пожалуй, такие или похожие суждения. Здесь тоже — об «уходящей натуре». В самый раз для «депозитария».

И все-таки, честно говоря, не верится. Не хочется верить. Наверное, в силу интеллигентского же идеализма — думаю, что русская интеллигенция жива.

Может