«Обо мне не беспокойся…». Из переписки - Василий Семёнович Гроссман
С нами здесь все время Яша – Сёмин сын, – он очень выправился – серьезный, умный паренек.
Устроились мы в гостинице хорошо – в удобном, просторном номере с ванной и пр.
Как себя чувствуешь ты, как здоровье твое?
Поцелуй Федю с семейством, Катю.
Целую тебя, Вася.
21. I.58 г.
232
[Конец января – начало февраля 1958, Махачкала; отправлено Семеном Липкиным в Москве 3 февраля]
Дорогая Люся, ты сказала мне перед моим отъездом в Нальчик и Махачкалу, чтобы я не писал тебе, если буду получать письма от Е〈катерины〉 В〈асильевны〉 и писать ей.
Но я все же пишу тебе – потому что не могу не написать, да и должен сказать тебе о всяких событиях в моей жизни.
Мы условились с Е〈катериной〉 В〈асильевной〉 встретиться и поговорить.
Отказаться от этой встречи я не могу. Поэтому я поеду в Ленинград, остановлюсь в гостинице (Е〈катерина〉 В〈асильевна〉 в Комарове[767]).
Совершенно правдиво говорю тебе – я ничего не могу сказать о дальнейшем. Знаю только, что на сердце у меня тоска, тяжесть, туман.
Письмо твое я получил, много раз перечел его. Я всей душой, всем сердцем благодарен тебе за письмо твое.
Это письмо полно правды, письмо о жизни и судьбе, о наших с тобой отношениях. И горько и радостно мне было читать его.
Я не знаю, как в дальнейшем пойдет жизнь, но как бы ни пошла она, все, что ты сказала в этом письме, остается для меня не просто хорошими словами, а будет неотъемлемой частью моей души, моей жизни.
Люся, я один знаю все, чем обязан тебе в этот тяжелый, забравший столько душевных сил моих период жизни.
Мне кажется, что лучше мне сейчас в Москву не заезжать. Я напишу тебе.
Целую тебя, Вася.
Я попросил Липкина бросить это письмо в Москве.
233
12 февраля 1958, [Ленинград]
Дорогая Люся, я получил твои письма. Читал их и перечитывал с чувством боли и тревоги, – в них много боли, много правды.
Все суровые слова, которые ты мне пишешь, справедливы, я не хочу и не могу возражать тебе.
Не знаю, как сложится жизнь в дальнейшем, – возможно, что и здесь ты права в своих предвидениях.
Если оглядываться на то, что было, то есть у тебя все основания думать о дальнейшем именно так, как ты пишешь в письмах.
Но мне кажется, что все же в ту прежнюю зыбкость вошло и что-то новое и что отношения сложатся разумней, спокойней, – так мне кажется.
Лишь в одном, мне кажется, ты не права, – насчет страстей и Валета – право же, на сто верст далеко это.
Я бесконечно благодарен тебе за то, что ты желаешь мне хорошего, тревожишься и болеешь обо мне. По правде говоря, мне легче, когда ты ругаешь меня, не стою я, причинивший тебе столько горя, такого твоего отношения.
Но, Люсенька, поверь мне, и я, причинивший тебе столько горя, все время думаю и тревожусь о тебе, может быть, это кажется странным, нелепым, ненужным, – но так оно есть и иначе быть не может.
Радуют меня очень Федины успехи с переводами, – С〈емен〉 Из〈раилеви〉ч, который всегда очень сдержан, на этот раз говорил в самых повышенных тонах о той оценке, которую получила работа Феди у редактора. Он предложит Феде, видимо, и дагестанских поэтов переводить, – он говорил тебе об этом.
Я работаю, видел Сашу Беньяша, был у Розы Менакер, – она похожа на старуху из сказки Гримма – согнулась, с бородой, лежит, укрытая рваным одеялом, грязная, как сто чертей.
Люся, ты не веришь в то, что я написал тебе о серьезности чувств, вызвавших все эти события. Спорить тут нельзя. Возможно, что ты права и видишь правильней, чем я. Возможно, что прав я, – и то, что я чувствую, не есть выдумка и блажь, а соответствует какой-то серьезной и глубокой реальности.
Видимо, дальнейшее, жизнь сама скажет, что это.
Но я опять и опять хочу сказать тебе, что как бы ни сложилась жизнь в дальнейшем, то глубокое, серьезное, важное, что сложилось в наших долгих, честных с тобой отношениях, никогда не уйдет из моей души, не может из нее уйти.
Молю бога о твоем покое и здоровье, о том, чтобы все было хорошо в жизни Феди.
Целую тебя, Вася.
12. II.58
234
16 февраля 1958, [Ленинград]
Дорогая Люся, получил твое письмо. Люсенька, ты права, – мне бесконечно больно и бесконечно тяжело знать о том, что я причиняю тебе боль, и ты ведь знаешь это. Мысль эта не дает мне покоя, и незачем ее скрывать ни от тебя, ни от себя. Но я снова говорю тебе, что не легкомыслие и не блажь заставили меня пойти той дорогой, какой я пошел.
Что будет дальше – покажет будущее. Ты знаешь, и поэтому незачем говорить тебе об этом, насколько для меня дороги и важны отношения с тобой, насколько мне важно сознание, что я могу приносить тебе не только горе, но и нечто хорошее, быть хоть в чем-нибудь поддержкой тебе. Но прошедший год показал, что часто получалось, что наши отношения были поддержкой больше для меня, чем для тебя, и что ты от встреч со мной получала больше волнений, страдания, чем покоя и утешения. И мысль об этом мучит меня. Поэтому я прошу тебя, чтобы ты сама решила, нужны ли тебе, принесут ли тебе хоть немного покоя мои письма, встречи со мной, когда я приеду в Москву. Я хочу, чтобы только твои, а не мои душевные интересы решили этот вопрос. Может быть, тебе тяжело сейчас получать письма от меня либо видеть меня, когда я буду в Москве. Может быть, твои доброжелатели и советчики правы, когда советуют тебе то, о чем ты написала мне в последнем письме. Повторяю, Люсенька, – я хочу, чтобы только твой душевный покой определял это.
Я работаю здесь. Познакомился с медицинским профессором, который взялся меня обследовать и осмотреть. Позвонил я Зощенко и был у него дома, он произвел на меня очень хорошее впечатление, – удивительно милый, особенный какой-то человек.
Был у меня Ларионов[768] в гостинице, рассказывал, как слушатели принимают его чтение «За правое дело», говорит, что все плачут и что сам он при первых чтениях плакал, долго тренировался, чтобы не реветь. Я ему напомнил слова Гейне, что писатель, вызывающий слезы у читателя, делит свою славу с луковицей[769].
Люся, прошу бога, чтобы тебе было легче и спокойней. Бесконечно благодарен тебе за все хорошее, что ты написала мне в своем последнем письме.
