Современники - Юрий Николаевич Либединский
Вскоре Лариса Рейснер уехала в Германию. В «Правде» появились ее замечательные очерки о рабочем восстании в Гамбурге. После возвращения Ларисы Михайловны из-за границы, я провожал ее однажды с какого-то вечера в Доме печати, — она рассказывала о том, как героически сражался на баррикадах гамбургский пролетариат, и о том, как обрадовалась она, найдя у одного из рабочих мою «Неделю», переведенную на немецкий язык. «Только так хотим мы жить, иначе жить не будем!» — сказал этот гамбургский рабочий, похлопав по моей книжке.
Не помню, тогда же или в другой раз, во время прогулки по бульвару Лариса Михайловна рассказывала мне, как она лечилась от тропической малярии в каком-то специальном противомалярийном институте, чуть ли не в том же Гамбурге.
— Ну кто мог лежать в таком институте? — говорила она. — Конечно, всякого рода колониальные хищники, авантюристы и конквистадоры, англичане, французы, немцы, голландцы… Я была единственная женщина и к тому же коммунистка, они таращились на меня, но старались быть со мной галантными. Среди них был заболевший малярией уже в Европе индус. Они все сторонились его как «цветного». Он сидел за одним концом табльдота, а они все за другим. Я, поняв ситуацию, села с ним рядом. Так-то! Знай наших! — говорила она, звучно смеясь. Она иногда употребляла в разговорах такого рода «простонародные» обороты, никогда не попадавшиеся в ее произведениях.
— Да, забавно бывало иногда за табльдотом этого института! Ведь нигде так хорошо не вспоминается, как в таких местах, где люди погружены в вынужденное безделье, — в больницах, санаториях… Вот они и предавались воспоминаниям: какая-нибудь охота на львов или слонов, какие-нибудь сложные отношения с негритянскими племенами где-нибудь в верховьях Замбези… «В верховьях Замбези? — откликнулся кто-то из присутствовавших за табльдотом. — И я там был в 1915 году…» — «Как? И вы?» — изумленно переспросил рассказчик. И вдруг стало понятно, что рассказчику-немцу совсем не полагалось в 1915 году, во время империалистической войны, находиться в верховьях Замбези, в бельгийских, британских и португальских владениях. В качестве кого он там был? Но естественные вопросы не задавались. Разговор замолк, собеседники глядели друг другу в глаза, и на их лицах появились понимающие улыбки, они хлопали друг друга по плечу… — рассказывала Лариса Михайловна.
В «Красной нови» были напечатаны литературные портреты декабристов, вышедшие из-под талантливого пера Ларисы Рейснер. Мне запомнились Каховский, Штейнгель… Я собирался позвонить Ларисе Михайловне по телефону и выразить свое восхищение этой замечательной работой. Вдруг внезапная и нелепая смерть унесла ее. И, придя проститься с ней в Дом печати, я не узнал в гробу красавицу валькирию, — там лежала какая-то сморщенная старушка, я отказался признать ее и храню в своей памяти такой, какой впервые увидел.
С Ларисой Михайловной у меня установились хорошие отношения, вопреки ее литературной позиции. По мере того как шла литературная борьба, все с большим количеством писателей-коммунистов, не входивших в нашу организацию, устанавливались у меня отношения дружбы.
В те годы Ф. В. Гладков уже начал работать над «Цементом». Главы этого романа, ставшего новой страницей в истории советской литературы, печатались в «Молодой гвардии». Мне запомнилось, что при первом посещении Ф. В. Гладковым нашей редакции присутствовали Д. А. Фурманов, А. И. Зонин. Федор Васильевич прочел нам главы из «Цемента», которые сохранились в моей памяти на всю жизнь.
Об А. С. Серафимовиче как об известном писателе знал я еще до революции, и не только как о писателе, но и как о человеке и о революционере. Его имя впервые услышал я от приехавшей в Челябинск Анны Семеновны Машицкой — первой большевички, с которой я познакомился.
Анна Семеновна поселилась у своих племянников, моих друзей и сотоварищей по реальному училищу, трех братьев Силиных, у которых умерла мать, а отец был в действующей армии. Она-то и рассказала нам, что знала Александра Серафимовича Попова по ссылке, он уже тогда начинал писать.
Крупная женщина, с большой головой и блещущими умом и непобедимой жизнерадостностью карими глазами, она, разговаривая с нами, всегда занималась чем-нибудь по хозяйству — вертела ручку швейной машины или выкраивала что-либо на столе, — и по ее рассказам нам рисовался застенчивый немногословный человек, охотник и рыболов, верный товарищ, убежденный марксист.
— Он в меня влюблен был… — как-то добавила она.
И когда, познакомившись с А. С. Серафимовичем, я назвал ему имя Анны Семеновны Машицкой, он весь встрепенулся.
— Где она? — спросил он.
Я рассказал ему о случайной гибели Анны Семеновны незадолго до Февральской революции, и он поник своей чудесной головой, — у кого-то из героев «Тараса Бульбы», может быть у самого Тараса, была, наверное, такая голова…
Однажды А. С. Серафимович пригласил нас, молодых, и прочел нам главы из «Железного потока». Если в «Бронепоезде» Вс. Иванова и «Падении Даира» Малышкина тема гражданской войны утверждалась романтически, то «Железный поток», подобно «Чапаеву», поднял эту тему на уровень эпоса — что-то былинное слышалось нам в этом произведении.
В яростном споре, который мы вели с А. К. Воронским, А. С. Серафимович сочувствовал нам, хотя отечески журил за крайности и извращения. Нас поддерживал Демьян Бедный. С напостовцами, как нас тогда называли, дружил Сергей Есенин и напечатал свою замечательную «Песнь о великом походе» в журнале «Октябрь». Маяковский и его друзья по группе ЛЕФ заключили формальный союз с Московской ассоциацией пролетарских писателей.
Я далек от намерения объяснять эти наши успехи тем, что мы правильно вели партийную линию, верностью которой мы клялись и которую от души старались осуществлять. Оглядываясь назад, я вижу, что мы сделали много существенных ошибок, — о главных я уже сказал выше.
Что говорить! Хриплыми и подчас неверными голосами кричали молодые птенцы. И все же не случайно все, кто тогда занимал в литературе активно коммунистические позиции, за исключением очень немногих угадывали в наших творческих поисках верную тенденцию развития советской литературы.
Многие партийцы-литераторы, тогда уже известные по своим выступлениям в партийной печати, сочувственно откликнулись и поддержали молодое движение пролетарских писателей. Некоторые из них входили в редколлегию журнала «Молодая гвардия», с охотой сотрудничали в журналах «напостовского» направления, выступали на наших совещаниях и собраниях. Старый большевик Борис Михайлович Волин стал одним из основателей журнала «На посту», первым редактором его.
Но не встречи в редакциях и на редакционных совещаниях сохранила мне память. Въявь вижу я весну 1923 года, кремлевские пустынные, замощенные булыжником площади, и под ласковым майским солнцем неторопливо прогуливаются люди, которые казались мне тогда глубокими стариками; некоторые из них были бы сейчас моими ровесниками.
Нет, не случайно подсказывает мне память эти встречи в
