Современники - Юрий Николаевич Либединский

На улицах выла метель, вагоны трамвая застревали в сугробах, ветер сотрясал дореволюционные ржавые вывески, уличные фонари горели тускло, а то и вовсе гасли, и улицы погружались в белую и синюю невнятицу зимней ночи.

Но именно в то время, в конце 1921 — начале 1922 года, с какой-то поразительной яркостью расцвела театральная жизнь Москвы. «Принцесса Турандот» и «Чудо святого Антония», «Мистерия Буфф» и «Жирофле-Жирофля», «Потоп» и «Ричард III», «Дочь мадам Анго» и «Кармен», — что ни спектакль, то открытие, что ни театр, то резко выраженное художественное направление!

Конечно, среди пестроты и разнообразия тогдашней театральной жизни сказывались также и вредные и уродливые тенденции, порою выдаваемые за новое революционное искусство.

Продавались ли тогда театральные билеты? К стыду своему, не помню. Я получал их в нашей Высшей военной школе связи, или брат приносил их из ОГПУ, или еще как-то они перепадали нам по знакомству.

Верхнюю одежду, насколько я помню, в 1921—1922 годах в зрительном зале не снимали, сидеть всегда приходилось наверху, хорошо, если в третьем или втором ярусе, а то и просто на галерке. Но на всю жизнь, подобные сказочным сновидениям, останутся в памяти яркие образы и прозрачная музыка «Принцессы Турандот», суровый пафос призыва к коммунизму в «Мистерии Буфф», высокое искусство Вахтангова в «Потопе» и Михаила Чехова в «Эрике XIV».

То, что эпоха 1921—1925 годов была для советского театра временем небывалого расцвета, неоспоримо. То, что расцвет этот обусловлен был победой пролетарской революции, раскрепостившей скованные до революции творческие силы искусства, тоже несомненно. И, конечно, этим же обусловлен был проявившийся с такой же яркостью и разнообразием расцвет литературы начала двадцатых годов.

Осенью 1922 года в прессе появились весьма положительные отзывы о «Неделе».

Я на всю жизнь запомнил это солнечное морозное утро, когда, прочитав газету, шел пешком через всю Москву, с Знаменки на Таганку, шел мимо храма Христа спасителя, мимо Кремля, по набережной, мимо садов, с которых уже облетела листва.

Никак не могу сказать, что триумф «Недели» не повлиял на меня отрицательно.

Уже в выборе сюжета второй моей повести «Завтра» сказалось легкомыслие. Оно выразилось также и в ряде других неосмотрительных поступков. Так, например, в случайной беседе с корреспондентом «Известий» я рассказал ему не только о «Завтра», но и о следующей, только еще намечавшейся теме. Я заявил, что собираюсь-де писать об электрификации СССР, а именно о Волховстрое, где я даже и не был.

В свое оправдание могу сказать, что не имел тогда никакого представления о том, с какой целью репортер газеты завел со мной этот разговор. И когда потом увидел в газете краткое сообщение о том, что я собираюсь писать об электрификации и о Волховстрое, я был неприятно поражен… К тому же мне очень попало дома. Жена моя Марианна сначала высмеяла меня, потом даже всплакнула и сказала, что во всем этом сказалось мое безответственное отношение к литературной работе и делу писателя-коммуниста. Я дал ей слово, что всерьез займусь собиранием материала для своей новой темы, и для начала решил встретиться и побеседовать с Глебом Максимилиановичем Кржижановским.

Когда я шел к Г. М. Кржижановскому, у меня было только самое общее представление о плане ГОЭЛРО, в тех пределах, в каких об этом великом плане писалось в нашей прессе. По газетам, только по газетам, знал я о Волховстрое, о Шатурской и Каширской электростанциях, и, кроме восхищения перед дерзновенным гением Ленина, поставившим эту задачу, и уверенности, что задача эта будет осуществлена, у меня за душой ничего не было.

Глеб Максимилианович дал мне возможность сбивчиво изложить мои благие намерения и спросил, бывал ли я когда-нибудь на электростанции. Я вынужден был признаться, что не бывал, если не считать случая, когда продежурил ночь на электростанции в Челябинске. Кроме того, так как я окончил реальное училище, то знаю об электричестве то, что положено знать по «Физике» Краевича. Тут умные и ласковые светло-коричневые глаза Кржижановского приобрели то ехидное выражение, которое запомнилось мне на всю жизнь. Со стыдом понял я, что попал в дурацкое положение, и поспешил уйти.

Тогдашнее свое умственное состояние я сейчас воспринимаю как лихорадочное. Замыслы один другого «грандиознее» и фантастичнее не давали мне покоя. Стоило на международном горизонте появиться каким-либо облакам, передо мной тут же возникали картины будущей войны, где главным фактором с нашей стороны должна была стать, по моему тогдашнему предположению, коммунистическая пропаганда среди войск неприятеля. Иногда случайный разговор в трамвае наводил меня на тему рассказа, который так и оставался ненаписанным. Все эти «замыслы» в виде довольно бессвязных записей оставили следы в некоторых моих записных книжках того времени, и мне смешно и совестно бывает, когда я случайно натыкаюсь на эти «полумысли».

Понимая, что все эти «замыслы» мне самому не осуществить, я для первого номера журнала «На посту» написал статью под названием «Темы, которые ждут своих авторов». В этой статье я счел нужным щедро поделиться с миром своими мнимыми сокровищами.

III

Журнал «На посту»… У меня не сохранилось ни одного номера этого необычно большого формата литературно-критического журнала начала двадцатых годов, напечатанного на хорошей бумаге и внешне похожего на альбом. Но с большим волнением перелистал бы я эти выразительно, разными шрифтами, набранные, оригинально, а порой и кричаще оформленные страницы. Впрочем, я могу это сделать мысленно: каждая из его статей перечитывалась и до набора и после выхода в свет.

Многое из напечатанного было излишне крикливо, — в данном случае внешний вид страницы вполне соответствовал ее внутреннему содержанию. В некоторых статьях при их внешней наукообразности сказывалось слабое знание предмета, другие сейчас показались бы мне до крайности необоснованными. Многие носили левацкий, сектантский и нигилистический характер, хотя и претендовали на партийность. Во всем этом, как ни обидно сознаться, сказывалось непреодоленное влияние Пролеткульта.

С чувством душевного стеснения перечитал бы я и свои статьи того времени — они не лишены ни одного из перечисленных выше недостатков. Признаваться в этих недостатках совестно, и оправдать их можно только молодостью и литературной неопытностью. Когда я писал эти статьи, стаж моей литературной работы исчислялся месяцами. А многие, другие сотоварищи мои — сейчас некоторые из них уже почтенные и прославленные литераторы — тогда еще творчески находились в состоянии эмбриональном.

На одной из карикатур, изображавших состояние советской литературы того времени, — карикатуру эту можно найти в журнале «Прожектор» за 1923 год, — талантливый художник Борис Ефимов изобразил тогдашнюю литературную молодежь именно в таком положении: на столе лежит треснувшее яйцо, из него торчит голова с