Современники - Юрий Николаевич Либединский
Наша группа «Октябрь», основанная литературной молодежью и явившаяся ядром будущих МАПП и ВАПП, создалась словно только для того, чтобы стать ареной споров и столкновений, пройти через ряд расколов и, наконец, прекратить свое существование, передав свое наименование журналу, выходящему и по настоящее время.
Уже и тогда находились «умники», которые брезгливо морщились, прислушиваясь к нашим шумным спорам, и склонны были объяснять их политиканством и склокой. Что ж, нужно признаться, что склочники и политиканы среди нас были, и все же объяснить их наличием всю страстность наших споров никак нельзя.
В небывало короткие сроки в России создан был новый общественный строй. Но в условиях нэпа ожили разбитые классы и социальные прослойки, они пытались приспособиться к новым условиям и перевооружались, причем одни выступали открыто, другие стремились использовать покровительственную окраску, позволявшую им существовать в условиях новой, советской эпохи.
Все эти процессы находили отражение в литературе. В творческую лабораторию писателя залетали самые неожиданные социальные ветры и порою вызывали в творчестве писателя причудливейшие явления. Была экзальтированная писательница, которая провозгласила: «Нэпман — это новый человек!» Случайно ли было это заявление? Нет. Тогда возник журнал «Россия», орган так называемых сменовеховцев. Эта «смена вех» выразилась в том, что некоторые видные представители писательской интеллигенции «приняли» советскую власть как власть национальную, отрицая ее социалистическую сущность. Мы, писатели-коммунисты, с полным правом назвали этих писателей новобуржуазными. Вообще мы, писатели-коммунисты, чувствовали себя обязанными осознавать свою творческую работу общественно, считали себя ответственными за осуществление линии партии в вопросах литературы и потому эти проблемы переживали особенно остро.
Нас обвиняли в том, что мы преувеличиваем вес и влияние новобуржуазной литературы, сменовеховщины. Так ли это? Позиция сменовеховцев, подчеркивавших национальный характер советской власти и отрицавших ее социалистическую сущность, пришлась по вкусу в некоторых литературных кругах. Тогда-то и возникло малоудачное наименование «попутчики»: нам-де пока «по пути» с советской властью, а дальше поглядим! В этом броском и на многие годы усвоенном нашей критикой определении пропадало главное, а именно то, что огромное большинство беспартийных писателей, вышедших тогда на литературную арену, всерьез и навсегда приняло советскую власть и что увлечение некоторых из них сменовеховством в ближайшие годы пройдет, как детская болезнь.
Однако мало кто из писателей-коммунистов, — может быть, только Серафимович и Фурманов, — понимал закономерность такого пути развития для многих беспартийных писателей. Нам, напостовцам, казалось — и тут начались наши ошибки, — что термин «попутчики» действительно исчерпывает сущность позиции подавляющего большинства тогдашних беспартийных писателей.
Таким образом, правильно оценив сменовеховство как новобуржуазное направление в тогдашней литературе, мы не повели правильную борьбу с этим классово враждебным влиянием, не обнаружили умения отвоевывать на сторону советской власти беспартийных писателей. Зато расхождениям второстепенного творческого порядка мы порой без всякого основания придавали характер политический.
Вот почему юношеские страсти и порывы в будущее бушевали на наших собраниях и столько времени было отдано организационно-программным вопросам, вот почему возникало столько споров, доходивших до серьезных ссор! Так, например, на одном из первых собраний группы «Октябрь» возникло столкновение между Артемом Веселым и мною по вопросу об оценке творчества Демьяна Бедного. Я был за Демьяна, Артем — против. Право, не стоит воспроизводить всего того, что говорил Артем по адресу Демьяна. Впрочем, я тоже не остался в долгу, и Артем был обвинен во всех грехах, из которых самым малым была «аполитичность». Тогда же возник яростный спор между С. А. Родовым и А. Я. Дорогойченко. Родов был за ямб. Дорогойченко отрицал ямб и превозносил вольный, «уитменовский» размер. Одна сторона объявляла ямб чуть ли не контрреволюцией, другая отвечала, что вольный стих Уитмена — это мелкобуржуазный анархизм. А Саша Безыменский отрицал и ямб и вольное стихосложение Уитмена; он провозглашал себя сторонником Маяковского и продолжателем его линии, правда относясь и к нему достаточно критически и в своей критике Маяковского не очень-то выбирая выражения.
Молодые поэты, собравшиеся в группе «Октябрь», начали свою деятельность с резкой критики поэтов «Кузницы». Они подвергали нападкам абстрактный пафос своих предшественников, их космические и планетарные устремления, их нежелание поставить поэзию на службу конкретным и порою кажущимся будничными задачам тогдашнего политического дня, их несколько высокомерное отношение к агитке.
В 1922 году развертывалась новая экономическая политика как единственная мыслимая тогда форма социалистического строительства. Ленин учил нас вниманию к «мелочам» экономики, настойчиво указывал на то, что коммунистам следует учиться торговать, и мы, литературная молодежь того времени, стремились, по крылатому выражению Безыменского:
…за каждою мелочью
Революцию мировую найти…
Для самоопределения группы «Октябрь» ранние стихи Александра Безыменского имели очень большое значение, они стали ее девизом. Саша Безыменский был глашатаем нашего молодого направления. Не случайно я с тех пор наизусть помню многие строфы из «Петра Смородина» и «Весенней прелюдии» А. Безыменского, который, в особенности после того, как он написал свою поэму «Комсомолия», стал одним из популярнейших поэтов коммунистической молодежи, так как дал поэтический комментарий новой эпохи.
Рядом с Безыменским, вполне заслуженно уже, называли младшего друга его и литературного соперника, поэта Александра Жарова. Он принес в комсомольскую поэзию того времени струю бодрой лирики.
Я — делегат небесной рати
И от весеннего Цека,
Я — солнце, — нынче председатель
И на земле и в облаках!
Особую весомость нашей группе придавало то, что в ней появилась новая художественная проза. Почти одновременно с моей «Неделей» был напечатан «Шоколад» Тарасова-Родионова — произведение, вызвавшее большие, но плодотворные споры по вопросам быта и этики, по вопросам стиля советской прозы.
Вскоре после «Недели» и «Шоколада» в Истпарте был опубликован «Чапаев» Фурманова — книга, которая для меня на всю жизнь стала источником радости и вдохновения, книга, которая помогла мне в определении дальнейшего писательского пути. О знакомстве с автором этого замечательного произведения, о его приходе в группу «Октябрь», о его деятельности в Московской ассоциации пролетарских писателей, о его руководстве этой организацией, о моей дружбе с этим замечательным человеком — обо всем этом я уже неоднократно писал, это целая глава моей жизни[2].
Еще и года не прошло с того времени, как я приехал в Москву, а казалось, что миновало двадцать лет! Зимой 1921 года весь город был занесен сугробами, среди этих сугробов редко-редко пробирался одинокий трамвай № 3. Шел он по Моховой, из центра в Замоскворечье, и каким праздничным событием было, когда, кроме № 3, стал ходить еще № 18, соединивший Замоскворечье со Страстной площадью и проходивший по Малой
