Современники - Юрий Николаевич Либединский
Поднимаешься от Кутафьей башни вверх и, пройдя через темные ворота, невольно замедляешь шаг: а вдруг сейчас из-за угла выйдет Ленин! Ведь здесь, на этой булыжной мостовой, совсем недавно снимался он с Бонч-Бруевичем, и киноглаз на века запечатлел их прогулку и оживленный разговор. Правда, Ильич болен сейчас, но ведь он обязательно поправится! Так что же если и вправду он встретится мне сейчас?! Можно будет с ним поздороваться, — он обязательно ответит. Может быть, даже удивится, но обязательно ответит!
Ленина встретить так мне и не пришлось. Но живым и молодым рисовался он по изустным рассказам Владимира Дмитриевича Бонч-Бруевича. Старая «Искра», встреча нового поколения социал-демократов, приехавших из России, с группой «Освобождения труда», принципиальные споры, доходившие порой до разрывов… Как близки были нашим горячим сердцам эти страстные споры, русские споры из-за идейных разногласий, это придирчивое стремление к точности программного документа, к верному звучанию формулировки! Мы с гордостью узнавали себя в этих стариках, как и они, наверное, узнавали себя в наших спорах!
Словно въявь представляются они мне: Владимир Дмитриевич Бонч-Бруевич, Пантелеймон Николаевич Лепешинский — и рядом с этими двумя громогласными, кряжистыми богатырями кажущийся маленьким и тихим в своих блестящих сединах Михаил Степанович Ольминский.
В самое тяжелое время, когда после II съезда партии меньшевикам удалось захватить «Искру», к Ленину пришли эти молодые, полные нерастраченных сил люди из России. Молодые, но у каждого позади, как и у Ленина, были аресты и ссылки, все они были убежденными марксистами, все в ожесточенной борьбе с меньшевиками-раскольниками приняли сторону Ленина.
В начале двадцатых годов они почти все еще были живы. Я помню секретаря Замоскворецкого района Розалию Самойловну Землячку и видного работника Центрального Комитета партии Сергея Ивановича Гусева… И разве забудешь энциклопедически образованного, великолепного оратора и пламенного публициста Анатолия Васильевича Луначарского, всему миру известного первого наркома просвещения Советской страны!
Когда я познакомился с этими людьми, их еще по старому называли «женевской группой» — по имени того швейцарского городка, где они встретились и начали свою деятельность. Это их молодые руки помогли Ленину поднять знамя новой партийной газеты, и имя этой газеты «Вперед» стало в канун первой русской революции звучать так же, как раньше звучала «Искра». Газета «Вперед» вновь собрала партийные кадры и повела партию к III съезду — провозвестнику революции 1905 года.
А наше поколение партийной молодежи видело в этих людях не только овеянную пафосом идейной борьбы вчерашнюю страницу истории. Глядя на них, мы говорили себе: вот как надо бороться за партию, вот с какой стойкостью надо держаться своих убеждений! И что для нас было особенно важно — в их боевой публицистике мы ощущали присутствие художественного дарования.
Ведь не случайно многие из них — и Луначарский, и Лепешинский, и Бонч-Бруевич — оставили после себя книги, которые являются или художественными произведениями, или яркими литературно-критическими трудами. Ученым литературоведам, занимающимся изучением истоков советской литературы, не следовало бы проходить мимо этого живого, кипящего политической страстью родника, мимо творчества этих борцов за партийное дело. Но, пожалуй, ни к кому не тянуло нас в молодости так, как к Михаилу Степановичу Ольминскому. Ведь это он напечатал впервые в Истпарте «Чапаева» Фурманова, это он, несмотря на болезни и старость, выступал на конференциях и совещаниях пролетарских писателей.
У Михаила Степановича Ольминского бывал я не раз и по делам редакционным и просто так, заходил поговорить. Как сейчас вижу перед собой взволнованный румянец его лица, оттененный сединами, по-молодому поблескивают глубоко посаженные глаза, слова идут размеренно и стройно. Они всегда метки и образны.
В рассказах о партийном прошлом, которые я слышал от Владимира Дмитриевича Бонч-Бруевича, было много добродушия и юмора. В его рассказах прошлое представало освещенным каким-то кротким светом. Не то у Михаила Степановича Ольминского! Та молодая и навеки бессмертная страстность, которая и сейчас светит нам в «Что делать?» и «Шаг вперед, два шага назад» Ленина, горела в глазах Ольминского, и под серебряными сединами мы угадывали «Галерку» — псевдоним, не случайно избранный Михаилом Степановичем в молодости.
Самое возникновение этого псевдонима уже внушало симпатию к человеку, его избравшему. Анатолий Васильевич Луначарский, в свое время активный сотрудник и член редколлегии газеты «Вперед», так рассказывал о возникновении этого псевдонима: «Мартов как-то презрительно назвал едких и несдержанных на слово публицистов, окружавших Ленина после раскола и создавших его штаб журналистики, — галеркой. Ольминский с удовольствием подхватил эту презрительную кличку. В самом деле, что может быть более славного для пролетарского писателя, чем такая кличка! Пролетарии и искренне преданные им идеологи никогда ведь не сидели в первых рядах партера и в ложах бенуара».
«Галерка не просто высмеивал своих противников, — писал о своем боевом товарище П. Н. Лепешинский, — он своими шуточками, на первый взгляд карикатурными набросками на самом деле в очень популярной форме оповещал широкие круги партии о перипетиях фракционной борьбы, о меньшевистских махинациях, о существе спорных вопросов, а это по тогдашнему времени было немаловажное дело, если принять во внимание растерянность, неразбериху на местах, являвшиеся следствием монопольного распоряжения меньшевиками новой «Искрой»…»
Почему среди этой плеяды превосходных литераторов, из которых каждый обладал несомненным литературным дарованием, с каким-то особенным волнением вспоминаю я именно о Михаиле Степановиче, Ольминском? Думаю, что происходит это также и потому, что Ольминскому удалось создать книгу, в которой в наибольшей степени выразилась душевная жизнь революционера, показанная в момент наиболее тяжелого испытания. Я имею в виду книгу. «В тюрьме». Эта книга раскрывает перед нами душу революционера, мир его чувств и мыслей, рожденных политической борьбой. Быть может, до того, как автор книги попал в тюрьму, в плен к врагам, он и не подозревал у себя писательского дарования. Но вырванный из сражения, пленный революционер принял одиночную тюрьму как продолжение той борьбы, которую он вел на свободе. Три года боролся революционер, и в конце концов сражение окончилось его победой — вот что показал Ольминский в своей книге, которая вошла в арсенал боевой революционной и пролетарской литературы.
Литература наша еще рассказывала о гражданской войне, о суровом
