В дальний путь - Владимир Иванович Кауров

разъяренный бык — за ним. В конце двора стоял толстый столб. Дениска со страху забежал за столб. Обезумевший бык с разгону ударил рогами по столбу, сломал под корень правый рог и начал дико ворочать глазами из стороны в сторону, ища свою жертву. В это время Денис перескочил через плетень заднего двора в огород. Бык его увидел, помчался к плетню, наклонив свою страшную голову с единственным рогом. Минута — и бык головой пробил плетень, голова и шея его, таким образом, оказались по ту сторону плетня. Вот тут-то Дениска и показал свое искусство. Через минуту бык был мертв.

Дениска бросил ножи и ушел со двора.

Батюшка предложил Дениске продать мясо быка на базаре.

— Нет, батюшка, — отвечал Денис, — наши крестьяне не купят — говорят, у вас бык был бешеный. Вот разве в деревню повезти, там махан веселый любят.

— Увези уж, голубчик Денис Иванович, продай мясо в деревне, а шкуру-то возьми себе за труды.

— Шкуру-то, батюшка, можешь оставить себе, а за труды, как договорились, красненькую платите: такая работа — демона ведь забил — не красненькой пахнет, другой бы и не взялся за такую работу.

— Да ты, Денис Иванович, и впрямь десять рублей с меня хочешь получить? Да это же разор, ограбить меня, грешное ты чадо, намерен, по миру пустить?

— Вот что, батюшка: меня грабителем не кликай, а грехи я тебе на третьей неделе великого поста сдал полностью на всю рублевку. Не хочешь платить, как уговорились, — не надо. Сам и вези дикий махан продавать.

Денис поднял с земли ножи, воткнул их за пояс и пошел к воротам. У ворот остановился и зло крикнул:

— Запомни, долгогривый: сам принесешь мне эту десятку, да теперь не возьму ее.

Вся «галерка» была в восторге от происшедшей ссоры. Ребята орали, свистели, а народ посолидней только в усы посмеивался.

Последнее свидание

Володька дни и ночи подсчитывал, сколько еще дней оставалось до поездки в Челябинск, на городской сабантуй. Волновал его не столько праздник и вновь предстоящее участие в конном состязании, сколько встреча с Гришей.

Он тосковал по своему другу, ему уже давно хотелось с ним повидаться, но возможности не представлялось. Много раз Унгвицкий обещал привезти Гришу из города, но обещания своего не выполнял. Володя всегда встречал хозяина из города вопросом:

— Почему Гриша не приехал?

Хозяин чаще всего отмалчивался или говорил:

— Он занят. Такая пора горячая, мастер Пантелеев не пустил. Да что ты о нем больно беспокоишься? Ты беспокойся больше о табуне. Вон брат Михаил Александрович рассказывал, что вы опять с Ахматшой табун проспали, чуть жеребенка волк не задрал. Ты мало коней тренируешь, а уж сабантуй на носу.

Это последнее было самым обидным, незаслуженным упреком.

Володькин трудовой день начинался с пяти часов утра. До наступления жары он добросовестно наганивал двух коней, проделывая на каждом не менее чем по пятнадцати верст. И по часу еще вечером тренировал, когда жара спадала. Остальное дневное время и всю ночь он проводил с Ахматшой в табуне. Ахматша жалел Володю и часто ночью говорил:

— Давай, Волутька, дремай мала-мала, я одна глядеть станем.

И так день за днем тянулась Володькина трудовая пора. Он с упорством и добросовестностью выполнял порученную ему работу. Он любил свой труд, дороги были ему и лошади чужие и табун чужой. В голову еще не приходили мысли о том, что все это он делает для хозяина, его добро хранит, его добро множит, ему капитал наживает. То, что рассказывал ему отец, он еще не умел связать со своей работой. Володька гордился, когда Ахматша, уезжая на базар или к себе в деревню, оставлял его за главного пастуха. Ему доверялся весь табун! Ахматша говорил:

— Ну, моя пошла. Волутька, смотри востра! Табун держи ближе дорога, тут народ туда-сюда гуляет, тебе мала-мала весело будет.

Наконец настал долгожданный день отъезда в Челябинск. В город приехали вечером. На базе «Аксай» поставили коней. Володька отпросился у хозяина и тут же побежал разыскивать Гришу, который жил при мастерских на чердаке.

Друзья встретились радостно, стояли улыбаясь и молча рассматривали друг друга.

Первым заговорил Гриша:

— А ты, Володя, нарядный.

— А ты, Гриша, больно чумазый. На твой пай воды нехватило, что ли?

— Каждый день не наумываешься. Утром чуть свет надо в кузницу — тут близко, внизу, а за водой итти надо вон куда — на тот двор…

Володька внимательно осмотрел Гришино жилье. Чердак был задымленный, во всю длину протянуты железные вытяжные трубы от кузнечных горнов, в углу стоял ящик, перевернутый вверх дном, на нем лампа без стекла — коптилка. За ящиком у стенки — еще один длинный деревянный ящик.

— Ты что, Гриша, в этом гробу и спишь? — спросил Володя, показывая на ящик.

— Это не гроб, голова садовая, это мой гардероб и моя спальня.

— Житье твое незавидное, Гриша, прокоптился ты весь на этой верхотуре.

— А все же лучше, чем у тех Захаровых. Ты ведь не знаешь, Захаровы теперь здесь не работают. Самого Захарова в кабаке во время драки убили, а Васька подрядился к киргизам в гурт, ушел в степи и больше не вернулся… Погляди, я здесь даже костюмом обзавелся.

Из-под ящика — «спальни» — Гриша вытащил старенький фанерный чемоданчик, вынул из него брюки, пиджак и надел поверх грязной рубахи.

— А, как сидит? Словно на меня сшитый. Все в кузнице так говорят. Мне что — как доброму вору, все впору. А я купил эту пару случайно. У нас тут слесарь есть, у него сын был вроде меня. Ходил рыбачить на Миасс, да в пойме и утонул. Похоронили его, слесарь мне и говорит: «Купи, Гринька, пару. А то я все равно с горя пропью. А тебе память будет о моем Сережке». Ну, я в получку и деньги на кон. И ботинки настоящие купил, только вот сегодня к сапожнику снес — ремонт небольшой требуется. Завтра утром готовы будут. Я ведь знал, что вы сегодня приедете. А что в степи делается! Сабантуй готовят. Киргизов наехало тьма-тьмущая. Кони у них звери. Любой ветер обскачут. Я вчера там был, все видел.

Володька даже вздрогнул и спросил:

— Неужели лучше наших коней и мне их не обскакать?

— Ну, где им! — поторопился Гриша успокоить своего друга. — Разве у них такие кони, как у вас? И они же не казаки, чтобы с тобой равняться.

Успокоившись, Володька сказал:

— Пойдем, Гриша, на базу. Там на сене полежим, поговорим.

— Ну, пойдем. По дороге забежим на реку, я помоюсь, а то