Старый чудак - Дмитрий Михайлович Холендро

школы ещё не было, но её уже надо было спасать… И матери посылали своих мальчишек и девчонок, а то и сами шли вместе с ними, если не очень боялись гнева отцов, соскучившихся по стаканчику и весёлой компании…

Когда Эрнесто подошёл к кантине, он увидел, что на мостовой перед ней сидели дети. От реки и до самых дверей. Они сидели плечом к плечу прямо на булыжнике. Их было так много, точно вся черноголовая маленькая Аргентина пришла сюда. Эрнесто и не думал, что в порту столько детей! Среди них сидела Фелипа.

Полицейский, который подъехал к кантине на своём велосипеде, тоже удивился. Он стоял и молчал. Молча сидели дети. Женщины столпились в стороне. А поодаль топтались хмурые рыбаки… Валенсио кричал им:

— Вы что, не можете сладить со своими сопляками? Идите! Идите! Я угощаю всех бесплатно!

— Попробуйте только подойти! — закричала Фелипа. — Разве никто из вас не хотел в детстве учиться? Пьяницы! Забулдыги!

Но она напрасно их ругала, потому что никто не сдвинулся с места, а один из рыбаков даже крикнул Валенсио:

— Заткнись, горилла!

Фелипа приходила сюда с детьми и в другие вечера. Закинув за плечи клочки сети с рыбинами, люди молча шли мимо кантины. Тускло поблёскивала чешуя на их залатанных куртках под уличными фонарями.

Дядюшка Валенсио посадил у кантины, на улице, гитариста, но и он не помог. Торговля замерла. Вино скисало в бочках, и старые завсегдатаи кантины смеялись, что, наверно, очень оно дешёвое, раз так быстро скисает. Сам Валенсио с горя перестал бриться, оброс рыжей бородой и ещё больше сделался похожим на обезьяну.

Через три месяца он, плача, подписал контракт о продаже кантины и пустыря художнику Эрнесто Фернандесу. Кантину сломали в один день. Это ведь, по существу, был деревянный сарай. Он рухнул, и над ним недолго повисело облачко пыли, пахнущее вином. А потом на пустырь привезли кирпич.

Сны

Дом построили, каких в порту тогда не было. Трёхэтажный, под высокой железной крышей, с большими окнами. По утрам они первыми загорались от солнца, медленно встающего над океаном.

Две зимы и два лета прошло, пока Эрнесто привёз сюда свою мать, провёл её по пустым ещё коридорам и классам, открывая перед нею некрашеные двери. В школе были залы для отдыха и для игр.

— Ты стал строителем, Эрнесто, — заметила мать. — А ведь ты художник!

— Я не забыл, мама. Если бы я мог рассказать…

Но об этом он не мог рассказать даже ей. Не потому, что не хотел. А потому, что о картинах невозможно рассказать, как о музыке. Их показывают… Показывать пока было нечего, кроме пустых стен.

И только для него они не были пустыми. На одной стене он видел, каким был порт сто лет назад. Ни верфей, ни заводов, ни пароходов… Лодчонки на воде, да на берегу раздельщицы рыбы в косынках и клеёнчатых фартуках. А рядом согнутые старики в панамах тянут к сходням корабль, свернувший паруса. Перекинутые через плечи канаты врезались в тело. Он видел и зелёные пятна воды, и тёмные руки, и лошадь, впряжённую в тяжи вместе с людьми… Солнца было мало, и только лошадь полыхала рыжим огнём среди серых людских фигур, занятых лошадиной работой. Да белобородый старик впереди всех шёл с таким упорством, точно был сильнее лошади и сильней корабля… Белая как снег борода его постепенно притянет к себе все взгляды…

А на другой стене он напишет прощание. У моря есть своё постоянство в том, что оно непостоянно. Бывало раньше и будет ещё, что, покинув утром порт, рыбаки никогда не вернутся.

Где-то поджидает их последняя буря. А они вяжут канаты, крепят паруса, взобравшись на мачты по верёвочным лестницам, на которых их босые ножищи стоят прочно, как на земле. И привычная работа отвлекает от тревожных мыслей о буре и готовит парусник к встрече с ней.

А жёны моряков повыше поднимают детей в своих руках, потому что, хотя это и обычное утро, и обычный выход в океан, и обычная работа, всё, может быть, делается в последний раз. Это прощанье. Без слёз. Мужественное и простое. Каждый день — прощанье. Так он и назовёт своё панно.

В школе было десять классов, и в каждом он распишет по одной, самой большой стене. Что будет на них? Жизнь. Это он знал. Но картины ещё пока были как сны. Изменчивы и неуловимы. Чтобы выбрать и написать лучшие, потребуются годы… Ну что ж… Он расскажет детям, как жили их деды, как живут отцы, а они скорее поймут тогда, как жить им самим.

Каждый день их деды и отцы работали от восхода до заката солнца, всё светлое время, и не могли посмотреть на себя со стороны. Им и в голову не приходило, до чего они могучи и красивы. Пусть это увидят дети в его картинах. И придёт к ним главное — чувство, что работающий человек — творец, а значит, и хозяин жизни. А вместе с этим чувством — радость и вера не в случай, не в бога, а в себя.

Нет, ничего нельзя рассказать, потому что нужны краски. Яркие, как краски самой жизни, чтобы передать и эту веру и радость.

Десять белых стен… Теперь он наконец-то может начать.

Вечный Анхель

Люди чинили лодку. Пилили доски на палубе. Ставили мачту. Мышцы на руках бугрились, сжимая топорища, наматывая канаты. Он рисовал всё это углем на стене.

Со двора, в открытое окно, нетерпеливо глазели мальчишки, залезая на спины друг другу. Он не сердился. Дети — это дети… И потом, когда он садился отдохнуть, они напоминали ему своим присутствием, что пора возвращаться к делу. В день святого Хуана он решил открыть школу, а к открытию закончить первое панно. Потому что последнее он закончит, быть может, тогда, когда эти мальчишки будут кончать школу.

Писать было радостно и трудно, как и любить. Потому что, если любишь, хочешь отдать тому, кого любишь, всё и тебе кажется, что ты можешь сделать ещё лучше. Он любил этих детей. Когда их отцы уходили в море, он уже стоял у стены. Вот только случалось, что они возвращались с большим уловом, а его день словно проходил впустую, хотя уставал он так, что ни рук не поднять, ни спины не разогнуть. Да вдобавок ещё чувствовал себя виноватым перед всеми