Сущность - Арно Штробель
— Что? — резко бросил Менкхофф. — Кабинетная работа? Исключено. Речь идёт о моей дочери, и…
— Именно, — перебила она. — Именно поэтому я вынуждена отстранить вас от руководства делом. По-хорошему, мне следовало бы полностью исключить вас из следственной группы. Не делайте вид, будто для вас это новость.
Менкхофф глубоко вздохнул, но проглотил всё, что намеревался сказать. На мгновение он посмотрел на меня, потом перевёл взгляд на смущённые лица Вольферта и Мейерса.
Наконец он произнёс голосом, который с трудом удерживал под контролем:
— Так не пойдёт. Мою девочку похитили, и она, скорее всего, в серьёзной опасности. Я не могу сидеть в кабинете и разгадывать кроссворды, пока коллеги там, снаружи, ищут моего ребёнка. Думаю, вы это понимаете.
— У меня нет выбора, — ответила она строго. — Зайферт принимает командование, вы остаётесь здесь.
Задыхаясь от ярости, Менкхофф уставился на неё.
— Хорошо, пусть Алекс ведёт дело, мне плевать. Но я буду искать свою дочь, и никто меня не остановит. Никакая идиотская служебная инструкция.
Уте Бирманн осталась — по крайней мере внешне — невозмутима.
— Пройдёмте оба ко мне в кабинет, — только и сказала она и, пройдя мимо нас, покинула зал совещаний.
— Закройте дверь, — попросила Бирманн, когда мы вошли следом в её кабинет.
Я выполнил просьбу и остался стоять рядом с Менкхоффом.
— Вы ведь знаете, кто отец Вольферта, не так ли? — спросила она, не ожидая ответа. Все в КК11 знали, кто отец Вольферта.
— По-вашему, мне нужны неприятности только потому, что вы хотите настоять на своём перед коллегами, господин старший комиссар? Я прекрасно вас понимаю, можете мне поверить, и я последний человек, который стал бы вставлять вам палки в колёса в подобной ситуации. Но существуют служебные предписания. А ещё существует молодой коллега, который, судя по всему, весьма обстоятельно докладывает своему отцу обо всём, что здесь происходит. И этот отец, господин Менкхофф, — человек, способный доставить всем нам очень большие неприятности.
— Я это понимаю, госпожа Бирманн, но вынужден вам сказать, что у меня сейчас нет времени на эту ерунду. Мне нужно искать своего ребёнка. Если хотите мне это запретить — запрещайте. Но я всё равно уйду.
— Я не хочу — я обязана, — сказала она, уже спокойнее. — Господин Зайферт руководит расследованием, вы — на внутренней службе. До тех пор, пока я официально не увижу, что вы нарушаете мой приказ, вопрос исчерпан. А из своего кабинета я при всём желании не могу видеть всё.
Менкхофф понял. Как и я.
— Спасибо, — быстро сказал он. — Это всё?
— Это всё. Я буду держать вас в курсе. — После двухсекундной паузы она добавила: — Я имела в виду — господина Зайферта.
ГЛАВА 52.
24 июля 2009 года, 12:28.
В дороге мы почти не разговаривали. Менкхофф ответил на мой вопрос, сообщил ли он уже Терезе, лишь сдавленным «нет», и после этого я оставил его в покое.
Вблизи дома на Оппенхоффаллее все парковочные места оказались заняты, так что я просто поставил машину двумя колёсами на тротуар.
В подъезде было жарко и душно — уже на втором этаже пот выступил у меня на лбу. Моя тайная надежда на то, что Николь откроет нам дверь на звонок, не оправдалась.
Не раздумывая ни секунды, Менкхофф извлёк из кармана брюк коричневый кожаный футлярчик, раскрыл его и занялся дверным замком. Через считаные мгновения раздался щелчок — язычок выскочил из паза. Дверь была открыта.
Менкхофф распахнул её настежь, так что нам стала видна маленькая прихожая, и громко позвал Николь по имени. Когда и на это никто не отозвался, мы вошли внутрь. Квартира показалась мне ещё мрачнее, чем накануне.
В гостиной мой взгляд сразу упал на маленькую фотогалерею на комоде. Всё выглядело в точности так же, как при нашем последнем визите, и это странным образом меня успокоило. Менкхофф тоже первым делом рассмотрел снимки, а потом сказал:
— Разделимся. Понятия не имею, что мы ищем, но кто знает…
Я подошёл к обрамлённым детским лицам и стал разглядывать их внимательнее. Фотография Юлианы была явно сделана на детской площадке перед родительским домом — мне показалось, что я узнаю игровые конструкции на заднем плане.
На соседнем снимке — темноволосая девочка на качелях. Ей могло быть лет шесть или семь. Качели, впрочем, принадлежали какой-то другой площадке.
Ребёнку на фотографии чуть позади я дал бы года четыре. Голубую плюшевую игрушку — нечто среднее между зайцем и медведем — малышка гордо протягивала объективу, сидя у подножия жёлтой горки.
Девочка на крайнем правом снимке носила светлые, до лопаток, волосы. Её голубые глаза озорно смотрели на фотографа. Ей могло быть лет шесть-семь, и она единственная из всех была снята не на детской площадке, а на фоне бежевой стены. У самого края кадра виднелась вертикальная тёмная полоска, природу которой я не мог определить. Тень, может быть?
Я глубоко вздохнул. Кто эти девочки на фотографиях?
Юлиана Кёрприх была убита шестнадцать лет назад — чудовищное преступление, за которое доктор Йоахим Лихнер провёл в тюрьме больше тринадцати лет. Если правдой было то, что Лихнер рассказал о Николь, если действительно она тогда убила девочку, потому что её травмированный разум внушил ей, будто так она спасает малышку от отцовских побоев, — что тогда с этими другими девочками?
Они тоже… мертвы?
— Мы забираем их с собой, — раздался голос Менкхоффа у меня за спиной.
Я вздрогнул и обернулся. Он стоял на пороге гостиной, протягивая мне что-то — слегка помятую картонную коробку.
— Это лежало под её матрасом.
Он подошёл ближе, всё ещё держа руку вытянутой в мою сторону. Я забрал у него коробку и снял крышку. При виде фотографий внутри у меня перехватило дыхание. Неужели это…
— Насколько я могу судить, это те же самые девочки, что стоят там в рамках. Точнее, три из них. Других снимков маленькой Кёрприх я не нашёл.
Я вынул стопку из коробки и стал перебирать фотографии. Четыре-пять снимков каждой девочки. Как и на фотографиях в гостиной, двое детей были запечатлены в разных ситуациях на детских площадках. Третья девочка снова была сфотографирована на фоне бежевой стены.
На одном из снимков, где малышка чуть печально смотрела в объектив, виднелся чуть больший фрагмент той
