Зимний дом - Кэрол О'Коннелл
Чарльз помог ей прикурить последнюю сигарету и посмотрел на часы, с удивлением обнаружив, как быстро прошел еще час. Ему чрезвычайно нравилась эта женщина. Однако он понимал, что Недда устала, и с некоторым сожалением поднялся, чтобы попрощаться, посмотреть, как она скроется за дверью, и пожалеть о том, что потерял в ее лице такую приятную компанию.
Единственной любовью Лайонела Зимнера был «роллс-ройс» 1939 года — «Призрак». За два года до начала войны успели выпустить всего 491 автомобиль этой модели. Машина принадлежала еще отцу Лайонела, но до сих пор служила практически безупречно, двигалась мягко и совершенно бесшумно. Он платил щедрые чаевые рабочему гаража за маленькое волшебство из банки с аэрозолем, от которого кожа сидений пахла как новенькая, как сам 1939 год, когда он сидел на коленях отца и рулил «Призраком» во время прогулок по городу. Всякий раз, когда Лайонел садился за руль этой машины, он вспоминал далекий 1939-й.
Но сегодня он едва ли мог отвлечься от насущных проблем двадцать первого века — все его мысли сосредоточились на племяннице. Чего она добивалась? С тех пор как Битти забросила практику в юридической фирме отца, она становилась все более и более странной. По крайней мере, так ему казалось. Он редко обращал внимание на Битти, а большей частью вообще не замечал ее. Вряд ли она так повела себя за обедом только потому, что выпила лишнего. Как долго в ней жили эти подозрения? Что она знает на самом деле?
Машина неслась вниз по Генри-Гудзон-парквэй. Лодки на воде, огни ночного Нью-Йорка. Ему так нравилось ездить из Зимнего Дома в Хэмптоне и снова домой. Так он и жил, гнал в никуда, всегда наедине со своими мыслями.
Он подумал о старшей сестре. Почему она до сих пор жива? В хосписе старый врач обещал, что Недде осталось жить не больше месяца. И без анализов было понятно, что никакой надежды на выздоровление нет. Все симптомы конечной стадии рака были налицо — отвратительно пожелтевшая кожа, иссохшее тело. Но через несколько месяцев Недда вернулась в Зимний Дом и жила теперь здесь в добром здравии.
На врачей нельзя положиться. Горе-ученые!
Очевидно, сестре поставили неверный диагноз. Она живет — в его доме — и с каждым днем все смелее смотрит ему в глаза. В каждой ее улыбке, адресованной ему, таится насмешка. А теперь она взялась за Битти, настраивает племянницу против семьи. Пальцы Лайонела крепче сжали руль, и он прибавил газу. Мелькали задние фары обгоняемых машин, желтые окна высоток и сверкающие отражения на речной глади. Он ехал все быстрей и быстрей.
Зачем ты вернулась, Недда?
Дядя Джеймс обещал, что сестра никогда не вернется в Зимний Дом. Он посмотрел на Клео, сидящую рядом. Она, как и Лайонел, жила в собственном мире. На ее лицо падал тусклый свет от приборной панели.
— Клео, ты ведь не очень хорошо все помнишь? Когда мы вернулись домой из парка в тот день… и все были мертвы.
— Нет, — она встрепенулась, словно очнулась ото сна. — Нет, не очень.
Ничего странного. Клео было всего пять лет, когда они вдвоем пришли домой и обнаружили распростертых на лестнице мертвых родителей. И мертвую экономку. Как же ее звали?
Не важно. Он не мог вспомнить и то, как звали няню. Но другие, его братья и сестры. Они стояли у него перед глазами, бледные и неподвижные.
Лучше всего он помнил убитых родителей. Фотография для семейного альбома: маленькая Клео льнет к мертвой матери, тело которой еще не остыло и может согреть ребенка, но только не Лайонела. Он стоит в нескольких дюймах от тела отца, но в то же время находится за миллиарды миль от происходящего, мечтая оказаться на Луне и наблюдать за миром с огромного расстояния.
Прошло много лет, но он до сих пор помнит телефонный разговор Клео с полицией, как она называла число и имена убитых, как невинно спросила: «А вы приедете?»
Лайонел посмотрел в зеркало заднего вида — на него взирала застывшая маска. Скользнув взглядом по непроницаемому лицу сестры, он опять сосредоточился на дороге.
Снова один.
Глава 4
Кухня в офисе Чарльза Батлера была оборудована по последнему слову техники: Мэллори неуклонно следила за кухонными новинками. Большинство приборов жили собственной жизнью и выполняли функции, о которых он мог лишь догадываться. А электрическая кофеварка вызывала у него особое негодование. Чарльз был убежденным луддитом и любил кофе, который варился без участия микросхем.
Сегодня утром он намолол кофейных зерен, сварил бодрящий напиток на обычной газовой плите и понес чашку с блюдцем через коридор, к двери, где на матовом стекле золотыми буквами было написано название фирмы: «Батлер и Компания». Когда-то на двери значилось «Батлер и Мэллори», но полиции не понравилось столь явное нарушение полицейской этики. Использование детективных навыков в частной практике осуждалось. Мэллори убрала свое имя, сохранив свободу действий.
Прежде чем вставить ключ в замочную скважину, Чарльз глубоко вдохнул. У него было всего шесть секунд, чтобы отключить сигнализацию — временной лимит, установленный Мэллори. Однажды Чарльз забыл про него, и завыла оглушительная сирена. Того единственного раза хватило, чтобы навсегда излечить его от рассеянности.
Но дверь оказалась открыта.
И это не предвещало ничего хорошего, особенно в Нью-Йорке. Ключи были у него и еще у двоих. Но миссис Ортега, уборщица, никогда не приходит так рано, а его партнер никогда не приходит так поздно. Он посмотрел на часы. Как раз в это время Мэллори должна входить в полицейское отделение в Сохо, ее единственное законное место работы.
Чарльз открыл дверь. В приемной все было в порядке. Похоже, ничего не пропало. Здесь стояла дорогая антикварная мебель, но грабители скорее предпочтут что-нибудь компактное — например, дорогущую электронику Мэллори.
Он прошел по узкому коридору к дальним комнатам неторопливой походкой человека, имущество которого надежно застраховано. Кабинет Мэллори тускло освещал компьютерный проектор. С огромного экрана на Чарльза смотрела рыжеволосая девочка. Уменьшенная копия этого изображения висела на мониторах трех компьютеров, но Мэллори зачем-то понадобился портрет, увеличенный в высоту до девяти футов. Она была настолько поглощена изучением картины, что даже не заметила, как вошел Чарльз.
Чарльз смотрел, как одно изображение наложилось на другое. На втором портрете рыжеволосая девочка была в форме частной школы. Она сидела в кресле, закинув ноги на обитые тканью подлокотники, так что был виден самый край ее трусиков.
