Дядюшка Эбнер, мастер отгадывания загадок - Мелвилл Дэвиссон Пост

судья занял свое место в судейском кресле. Он выглядел измученным, как человек, который не спал всю ночь, и неудивительно, ведь задача перед ним стояла жестокая. Его человеческие чувства требовали спасти женщину, а закон требовал ее повесить. Но, хоть и с осунувшимся лицом, он решительно открыл заседание.

Приказав зачитать признание девушки, судья велел ей встать. Тейлор снова попытался протестовать, но его силой усадили на место. Девушка храбро встала, но была бледна как полотно и стояла с широко раскрытыми глазами. Ее спросили, не отказывается ли она от своего признания и понимает ли его последствия. Она дрожала с головы до ног, но отчетливо ответила, что не отказывается и все понимает. На мгновение воцарилась тишина. Судья уже собирался заговорить, когда в зале суда раздался другой голос. Я повернулся, сидя на книге, и обнаружил, что мой дядя Эбнер встал.

– Я оспариваю это признание! – громко заявил он.

Весь зал суда пришел в движение. Взгляды собравшихся были прикованы к двум стоящим людям: стройной бледной девушке и широкоплечему мрачному Эбнеру.

– На каком основании вы его оспариваете? – спросил пораженный судья.

– На том основании, что ее признание – ложь!

Если бы в этом помещении упала булавка, мы бы услышали звук ее падения.

У девушки перехватило дыхание, а Тейлор приподнялся и тут же рухнул на место, как будто у него внезапно ослабели колени. Судья открыл рот, но мгновение или два не мог произнести ни слова.

Еще бы ему было не удивляться! Эбнер только что оспорил признательные показания, которые сам же поддержал в разговоре с судьей, и выступил в защиту невиновности женщины, виновность которой сам доказывал. То есть в частном порядке он занял одну позицию, а публично – другую. Что же он имел в виду своим внезапным заявлением?

Меня не удивило, что голос судьи звучал сурово, когда Килрейл, наконец, заговорил:

– Это нарушение законной процедуры. Возможно, женщина отравила Марша, а может быть, его убил Тейлор, и между двумя подозреваемыми существует некий сговор. Вы предполагаете это? Но если вы знаете нечто, что прольет свет на преступление, вас в любом случае не время сейчас выслушивать. У вас будет достаточно возможностей высказаться, когда я начну рассмотрение дела.

– Но вы никогда не будете рассматривать дело, – ответил дядя Эбнер.

Я не берусь описать напряженный интерес, с которым люди в зале суда, затаив дыхание, слушали их разговор. Через открытые окна до нас доносились голоса из деревни, топот лошадей и шаги людей. Никто не понимал, к чему клонит Эбнер, но он был человеком, который не бросает слов на ветер, все это знали.

Судья с разъяренным видом повернулся к нему и спросил:

– Что вы имеете в виду?

И мой дядя ответил жестким низким голосом:

– Я имею в виду, что вы должны освободить судейское кресло.

Судья Килрейл разъярился еще больше.

– Вы обвиняетесь в неуважении к суду! – прорычал он. – Я прикажу арестовать вас. Шериф! – окликнул он.

Но дядя Эбнер не двинулся с места, спокойно глядя судье в лицо.

– Вы угрожаете мне, но всемогущий бог угрожает вам. – С этими словами мой дядя повернулся к собравшимся. – Власть закона находится в руках избирателей этого округа. Давайте посмотрим, встанут ли они?

Я никогда не забуду, что произошло потом, потому что никогда в жизни не видел ничего столь обдуманного и впечатляющего. Медленно, в тишине и так спокойно, будто они были в церкви божьей, мужчины в зале суда начали вставать.

Рэндольф поднялся первым. Он был мировым судьей, тщеславным и напыщенным, гордившимся теми способностями своих предков, которые сам не унаследовал. Его поверхностность раздражала моего дядю Эбнера, но что бы я ни говорил о Рэндольфе раньше, сейчас хочу сказать следующее: под его предрассудками и тщеславием скрывалась твердость настоящего мужчины. Он встал так, словно был тут один, не оглядываясь по сторонам, чтобы посмотреть, что станут делать другие, и спокойно посмотрел на судью поверх своей огромной черной шляпы, которую держал у груди. И тогда я понял, что человек может быть хвастуном и львом одновременно.

Хайрам Арнольд поднялся, и Рокфорд, и Армстронг, и Алкир, и Купман, и Монро, и Элнатан Стоун, и мой отец, и Льюис, и Дейтон, и Уорд, и Мэдисон из-за гор. И мне показалось, что сами холмы и долины поднялись на ноги.

Это было странное и поучительное зрелище. В зале суда присутствовали крикуны и горлопаны, которые могли драть глотки на политическом съезде или с воем мчаться вместе с толпой, но, когда Эбнер призвал народную власть явиться, встали не они, встали другие. Поднялись люди, на которых никто раньше не задержал бы взгляд – кузнец, шорник и старый Аза Дайверс. И я увидел, что закон, порядок и все созданные цивилизацией структуры зиждутся на чувстве справедливости, которое многие люди носят в своей душе, и что те, кому не свойственно чувство справедливости, в критической ситуации не имеют значения.

Встал отец Донован: у него была небольшая паства за рекой Вэлли, и он был так же беден и почти так же скромен, как сам Иисус, но он не боялся; встали и кальвинист Бронсон, и Адам Райдер, странствующий методист. Ни один из них не верил в то, чему учил другой, но все они верили в справедливость, и, когда была проведена черта, все они могли очутиться только по одну сторону этой черты.

Встал и Натаниэль Дэвиссон – последним, потому что был очень стар и ему пришлось ждать, когда сыновья помогут ему подняться. Он неоднократно выступал в Ассамблее Вирджинии в то время, когда там могли заседать только джентльмены и землевладельцы, и был справедливым человеком, благородным и бесстрашным.

Судья с багровым лицом предпринял отчаянную попытку удержать ускользающую от него власть. Он ударил кулаком по столу и приказал шерифу очистить зал. Но шериф продолжал стоять в сторонке. У него не было недостатка в мужестве, и, думаю, он не побоялся бы противостоять собравшемуся народу, если бы считал, что таков его долг. Шериф стоял твердо и уверенно, но не сделал ни шага, чтобы подчиниться приказу.

Тогда судья яростно закричал ему:

– Я здесь представляю закон. Выполняйте, что велено!

Шериф был простым человеком и не был знаком с изящными выражениями мистера Джефферсона, но не мог бы ответить лучше, даже если бы сам мистер Джефферсон подсказал ему ответ:

– Я подчинился бы представителю закона, если бы здесь не присутствовал сам закон!

Судья встал.

– Это революция, – заявил он. – Я пошлю к губернатору за милицией!

Тут заговорил Натаниэль Дэвиссон. Он был очень стар, у него дрожали руки, но голос звучал ровно:

– Присядьте, ваша