Покаяние - Кристин Коваль
На вершине, в полутора тысячах метров над кронами деревьев, где тополя, ели и даже низкорослые кусты можжевельника сменяются приросшим к серым валунам лишайником, Энджи слышала только ветер и иногда – попискивание сурков.
Они присели на камень отдохнуть, Дэвид вытащил из рюкзака два яблока и протянул одно ей. Он оперся на руки, откинулся назад и закрыл глаза, подставив лицо солнцу. Интересно, думала Энджи, какая у него кожа под бородой, такая же, как у Джулиана, когда он несколько дней подряд забывает пользоваться лосьоном – как наждак, но теплая и приятная, потому что он ласково утыкался ей в шею? Или она никогда этого не узнает, потому что к этой коже, защищенной колючими волосками, ей не прикоснуться?
Появилась еще одна пара, и Дэвид вскочил и протянул им маленький фотоаппарат. За секунду до того, как женщина сказала «улыбочку!», Дэвид обнял Энджи за плечи и притянул к себе, а она прижалась к нему так, будто для нее это не впервой.
После второй прогулки они пошли в кафе «У Кэти». Они пили кофе, подслащенный ароматизированными сливками, и обменивались воспоминаниями о школе и преподавателях в колледже. После школы Дэвид поехал не на восток, а на запад, в лесоводческое училище в Орегоне, и был поражен ее рассказами об учебе в школе дизайна, о жизни в общежитии, где есть лифты, о комнате размером с обувную коробку и о «странных», как он выразился, предметах, которые она изучала. Энджи, в свою очередь, была поражена его рассказами об Орегоне и занятиях, которые проходили в лесах или на берегу озера: борьба с вредителями и лесными пожарами, гидрология, сохранение земель и живой природы. Они смеялись тому, насколько диаметрально разными путями пошли, хотя оба выросли в Лоджполе.
Когда Энджи была с Джулианом, он не переставая говорил о своих процессах, пережевывая мельчайшие детали разных мудреных законов, о которых она слышала уже сто раз, а Дэвид рассказывал о красоте, которую каждый день наблюдал на работе и дома. Под сосной за его хижиной ночевала рысья семья – самка с тремя детенышами, и он надеялся, что они смогут пережить зиму. Он сказал, что только что убрал на зиму кормушку для колибри, и сказал, что будет скучать по залетающим в окно кухни птицам. Из того же окна он наблюдал за рысями («Тебе повезло, что это рысь, а не пума», – перебила его Энджи), и его лицо просветлело, когда он стал рассказывать, как рысь отмахнулась от детеныша, который, играя, слишком часто напрыгивал на нее, и о самом маленьком детеныше в помете, который на прошлой неделе важно расхаживал с бурундуком в зубах, гордясь своей первой добычей. Они оба одновременно потянулись за сливками, Дэвид улыбнулся и подвинул бутылку к Энджи, и на короткое мгновение она забыла об отце.
Поначалу Энджи не казалось, что она изменяет. Она убеждала себя, что Дэвид просто школьный друг, который присматривает за ее родителями и с которым она иногда видится, когда приезжает домой. Но ведь он думает, что у нее никого нет, потому что так думают и отец с матерью, и все немногочисленные друзья, которые остались у нее в Лоджполе. Отчасти ей нравилось делать вид, что она свободна, нравилось чувствовать себя желанной, к тому же находиться рядом с Дэвидом было легко. Не нужно было скрывать отношения и бояться, что Ливия будет щипать ее за щеки и отречется от нее из-за того, что она общается с человеком, которого мать винит в смерти Дианы.
Энджи знала, что Дэвид ожидает – и хочет – большего, чем просто дружба, и однажды в декабре она дала ему желаемое. Он ужинал у них поздно вечером, как теперь делал каждый четверг, и помог Энджи закрыть ресторан после того, как Роберто пожаловался на усталость и они с Ливией ушли. Энджи часто ходила домой пешком, потому что дом родителей находился примерно в миле от ресторана и прохлада помогала выветриться запаху чеснока, которым после проведенного на кухне дня пропитывалась вся ее одежда. Дэвид подождал, пока она погасит свет, еще раз проверит, выключены ли плиты на кухне, и запрет двери, а потом отвез ее домой. Когда она обернулась к нему, чтобы пожелать спокойной ночи, он потянулся к ней и обнял за шею. Энджи покраснела – то ли от тепла его руки, то ли от волнения – и тоже потянулась к нему и взяла в ладони его лицо. Дэвид подался к ней и поцеловал: губы у него были такие же теплые, как руки, и она, отстранившись, не убрала ладони с его лица, а он продолжал обнимать ее за шею. Они так и сидели в залитом лунным светом пикапе, глядя друг другу в глаза, и наконец Дэвид рассмеялся.
– Ты полна сюрпризов, Анджела Делука, – сказал он. – Но эти сюрпризы мне нравятся.
Как-то раз давно Дэвид уже называл ее Анджелой. Джулиан тогда внезапно уехал из Лоджпола, и Энджи шла по школьному коридору с урока биологии на изо, когда за спиной у нее вдруг раздалось:
– Анджела-а-а!
Она резко обернулась до того, как прозвучала последняя «а», потому что Дэвид произнес два первых слога – «Анджел». Так Джулиан называл ее в началке, и она отчасти ожидала увидеть его, хотя голос принадлежал Дэвиду. Она не знала, зачем Дэвид так ее назвал: чтобы занять место Джулиана или просто обратить внимание на его таинственное исчезновение, но в ней закипел гнев.
– Меня так никто не называет с четвертого класса, – выпалила она и скрылась в кабинете изобразительного искусства.
Но сейчас это имя прозвучало естественно, как будто он просто повторяет за Ливией, которая так звала ее на кухню, и Энджи тоже засмеялась. Он, наверное, уже и не помнит тот случай в школе.
– Меня так только мать называет.
– Я знаю, – ухмыльнулся он. – Ты не слишком похожа на Анджелу, но я подумал, что попробовать стоит. – Он снова поцеловал ее, на этот раз крепче. Он задержал ладони у нее на шее, один из пальцев проник под ворот ее свитера. Целуясь вот так, в машине, Энджи чувствовала себя подростком. Так легко и естественно, будто в Нью-Йорке ее и не ждал Джулиан.
Из-за закрытых жалюзи в гостиной пробивался голубой свет: это родители смотрят одиннадцатичасовые новости. Ливия сидит в своем кресле, Роберто дремлет на диване.
– Мне пора, – сказала Энджи, выворачиваясь из объятий Дэвида.
– Продолжим в следующий раз! – крикнул он ей
