Лондонский матч - Лен Дейтон
– Тогда зачем они поместили меня на третьем этаже? Если вы не хотите, чтобы я видел через стену, зачем меня помещать наверху?
– Я не знаю, Эрих. И вообще это не моя идея держать вас здесь.
– Вы хотите поселить меня в четырехзвездочном отеле, я полагаю?
– Что-то в этом роде, – ответил я.
Он пожал плечами, показывая, что ни капли мне не верит.
– Я вполне доволен тем, что есть. Хорошая пища, теплая комната, я могу принимать ванну сколько захочу. Это лучше, чем я думал.
Это совсем не совпадало с тем, что Брет говорил о Штиннесе и его жалобах.
Без всякой подготовки я сказал:
– Они отпустили того мужчину-секретаря. Это политика: Бонн. У нас имелось достаточно доказательств, но это было политическое решение: отпустить. Мы также захватили и курьера. Сначала я думал, что это офицер связи, но оказалось, курьер.
– Как его зовут? – спросил Штиннес. Он все еще смотрел на картину.
– Это женщина, Мюллер. Вы ее знаете?
– Встречал однажды. Член партии, фанатичка. Я не люблю использовать таких людей.
Он показал мне затупившийся карандаш.
– У вас есть перочинный нож?
– Она радиооператор, – подсказал я ему.
Мне казалось, что он помнит некоторую часть информации, и я хотел ее получить. До сих пор он не подавал никакого повода сомневаться, что готов передать мне всю информацию, которой располагал.
– Правильно. Она была в Потсдаме на курсах. Там я ее и встретил. Она не знала, что я из руководства. Это ни к чему.
– Она работала вне Лондона, возможно, передавая материалы моей жены.
– Вы уверены?
Он взял у меня мой швейцарский армейский нож и тщательно затачивал карандаш.
– Если я буду точить карандаш лезвием от бритвы, то оно будет плохо брить. А они дают мне одно лезвие в неделю и старое забирают обратно.
– Тогда отпускайте бороду, – посоветовал я.
– Хорошая мысль. В нашей системе связь и оперативная работа полностью разделены. Поэтому я и не могу сказать со всей определенностью.
Он вернул мне нож и попробовал карандаш на краешке бумаги. Делая множество мелких штрихов, он еще больше заострял кончик грифеля. Потом снова занялся деревьями.
– С двумя кодовыми именами? – сказал я. – Один агент с двумя кодами? Может ли так быть?
Штиннес оставил картину и, нахмурившись, посмотрел на меня, пытаясь понять, чего я добиваюсь.
– Конечно, в системе связи есть свои внутренние правила и всякие сумасшедшие идеи, но я никогда не слышал о таких вещах.
– И сообщения продолжали поступать после того, как моя жена перешла на ту сторону?
Он улыбнулся. Это была грустная улыбка, не затронувшая его глаз.
– Это вам сказала та женщина, Мюллер?
– Да, так говорит она. – Я употреблял настоящее время, потому что ему не следовало знать, что эта женщина для нас потеряна.
– Она сошла с ума.
Он снова посмотрел на свою картину. Я промолчал, понимая, что он все помнит.
– О, у нее могло быть и больше материала, но операторы никогда не знают, где важный материал, а где рутинная чепуха. Эта Мюллер дурачит вас. Что она от вас хочет получить?
Он сделал деревья чуть повыше. Это пошло на пользу рисунку. Потом заштриховал стену чуть побольше.
– Подумайте, Эрих. Это важно.
Он посмотрел на меня.
– Важно? Вы по-прежнему пытаетесь убедить себя, будто есть еще один наш человек, глубоко внедренный в лондонский Центр?
– Я просто хочу знать.
– Вы хотите сделать себе имя. Вы это имеете в виду?
Он посмотрел мне прямо в глаза и взъерошил волосы. Свет из окна образовал нимб вокруг его головы.
– И это, конечно, тоже, – признал я.
– Мне бы сказали… – Он потыкал острием карандаша по ладони, как сапер, отыскивающий мины, и повторил: – Если бы существовал другой хорошо замаскированный агент в лондонском Центре, мне бы сказали об этом.
– А что, если Мюллер имела регулярную связь прямо с Москвой?
– Это вполне возможно. Но они должны были мне сказать. Я был старшим в Берлине. Я должен был знать.
Он прекратил играть с карандашом и спрятал его в карман.
– Мюллер хотела пустить вас по кругу. Я советую вам отбросить все предположения об агенте КГБ в Лондоне. Такие подозрения только на руку Москве.
– У вас здесь есть что читать?
– У меня есть Библия, – ответил он. – Они мне дали Библию.
– И вы читаете Библию?
– Она меня всегда интересовала, а читать по-английски мне полезно. Я начинаю думать, что христианское учение имеет много общего с марксизмом-ленинизмом.
– Например?
– Бог – это и есть диалектический материализм. Христос – это Карл Маркс. Церковь – это партия. Пролетариат – это избранник, а второе пришествие – это революция.
Он посмотрел на меня и улыбнулся.
– А как могут соответствовать всему этому небеса и ад? – спросил я.
Он задумался на минуту.
– Небеса – это золотой век социализма, естественно. Я думаю, что ад – это капитализм.
– Браво, Эрих!
– Вы же знаете, я был в отделе 44-м.
Отдел 44-й ведал в КГБ вопросами религии.
– Это есть в вашем деле, – сказал я. – Вы ушли в неудачное время, Эрих.
– Из-за Польши, вы хотите сказать? Да, человек, который вел отдел 44-й, теперь уже генерал. Но для меня никогда не открывалась такая карьера. Они пропихивали бы впереди меня менее опытных людей. Если бы я остался там, я был бы сейчас лейтенантом. Так принято в России.
– Так принято повсюду, – ответил я. – Вам хватает Библии?
– Было бы неплохо иметь еще несколько книг.
– Посмотрю, что мне удастся сделать, – сказал я. – И подумаю, как переместить вас в более комфортабельное место, но это потребует времени.
Я вынул из кармана пять маленьких пачек манильских сигар. Они ужасно пахли, и я решил не давать ему шанса закурить их, пока не уберусь из комнаты.
– Который час?
Он протянул ладони обеих рук. В этом жесте не было юмора, была только презрительная издевка.
– Зачем вы ему сказали, что Бонн распорядился отпустить этого человека? – Брет был недоволен. Он стоял в комнате для прослушивания с наушниками в руках. – Это же сверхсекретно, Бернард. Мы потратили столько сил, чтобы уберечь это от газет.
В темной небольшой комнате еле-еле размещалось радио- и телевизионное оборудование. Но сегодня там были включены только подслушивающие аппараты, соединенные с третьим этажом.
– Может, вы и уберегли это от газет, но каждый репортер знает об этом, и не подумайте, что Москва так уж озадачена. Это улица с двусторонним движением, Брет. Штиннес заполнял собой определенное место.
– Вы должны были нажать посильнее. Я
