Лондонский матч - Лен Дейтон
– Когда его допрашивали последний раз? – спросил Брет.
– Мы дали ему потомиться несколько дней, – сказал комендант и улыбнулся. – Он что-то стал очень надоедлив.
– А что он сделал? – спросил Брет.
Комендант посмотрел на своего бородатого помощника, и тот ответил Брету:
– Он разорался на меня, когда я отбирал у него некоторые книги. Детская привычка показать свой нрав, не более того. Но надо было дать ему понять, кто здесь хозяин.
– Он заперт? – спросил я.
– Он изолирован в своей комнате, – ответил комендант.
– Мы попытаемся получить от него некоторую информацию, – терпеливо объяснил я коменданту. – Мы очень спешим.
– Вопрос жизни и смерти, да? – с едва скрытым сарказмом отозвался комендант.
– Совершенно верно, – ответил я, стараясь выдержать ответ в том же тоне.
Он снова закурил сигарету в янтарном мундштуке.
– Вот так и спешат всегда ваши люди, – сказал он, снисходительно улыбаясь, как обычно делают взрослые, участвуя в детской игре. – Но с этими вещами нельзя спешить. Сначала надо установить отношения между вами и заключенным. Только после этого можно рассчитывать на плодотворную работу.
Он сел на стул, который казался слишком маленьким для него, и положил ногу на ногу.
– Я все-таки попытаюсь. И, конечно, запомню, что вы сказали.
Он даже не посмотрел на меня. Глядя на Брета, сказал:
– Если вам нужно увидеть его, то пожалуйста. Но я бы предпочел, чтобы он оставался в своей комнате.
– Но там был врач, – напомнил своему боссу помощник коменданта.
– А, да! – Голос коменданта стал печальным, когда он возвращал карточки на место. – Он дважды отказывался от медицинского осмотра. Мы не могли этого допустить. Если с ним что-нибудь случится, ваши люди взвалят всю вину на меня. – Он широко улыбнулся. – Да и вы сделаете то же самое.
– Ну, а теперь какое положение? – спросил Брет.
– Врач соглашался провести осмотр только в том случае, если Садов согласится добровольно. Потому мы отложили это до следующей недели. Между тем мы до сих пор не имеем данных ни о его росте, ни о его весе и прочем.
Он взглянул на нас. Я надеялся, что и у Брета и у меня был достаточно озабоченный вид. Комендант продолжал:
– Для нас в этом нет ничего нового. Все это мы уже видели. К следующей неделе он придет в себя, и опасения исчезнут.
Брет сказал:
– Все это звучит так, будто вы состязаетесь с ним в силе воли.
– Я не состязаюсь с ним, – ответил комендант и улыбнулся, не разжимая губ. – Я здесь на службе. Задержанные делают то, что я говорю. И, конечно, я никому из них не позволю уклониться от медицинского обследования.
– Нам надо поговорить с ним, – сказал Брет.
– Я пойду с вами, – заявил комендант, поднимаясь со стула.
– В этом нет необходимости, – возразил Брет.
– Боюсь, что есть, – упорствовал комендант.
Я видел, как Брет становится все злее и злее, и сказал ему:
– Я не уверен, что уровень секретного допуска коменданта будет достаточен, если иметь в виду предмет нашего разговора.
У нас, конечно, не было заранее заготовленных вопросов, но Брет быстро уловил суть.
– Это совершенно верно, – сказал Брет.
Он повернулся к коменданту:
– Давайте выполнять правила, комендант. Из того, что вы сказали, следует, что Штиннес может найти повод и подать письменную жалобу. Если это случится, я должен буду проверить ваш уровень допуска.
– Допуска? – произнес комендант с негодованием.
Но когда Брет не дал ему никаких дополнительных пояснений, он тяжело опустился на стул, подвинул к себе бумаги и сказал:
– У меня много работы. Если вы уверены, что справитесь сами, то, пожалуйста, идите.
Я вошел в комнату один. Эрих Штиннес выглядел вполне довольным, насколько это возможно для человека, запертого в Бервик-Хауз и отданного на милость коменданта и его помощника. Я знал, какую комнату они выбрали для него. Она была на третьем этаже. Стены, покрашенные в кремовый цвет, картина, изображающая морское сражение, простая металлическая кровать. В этой комнате, разумеется, были подслушивающие устройства. А зеркало над раковиной было устроено так, что можно было снимать через него телекамерой.
Они заменили легкий хлопчатобумажный костюм, который он носил в Мехико, на более плотный английский. Он не совсем ему подходил, но выглядел достаточно хорошо. Его очки блеснули от света, идущего из окна, когда он повернулся ко мне.
– О, это вы! – сказал он, не выражая ни радости, ни разочарования от того, что меня увидел. Он продолжал стоять у окна.
Штиннесу было сорок лет. Он был худощавым, со славянскими чертами лица и умными быстрыми глазами за стеклами очков в золотой оправе. Его можно было принять за рассеянного профессора, но Садов, предпочитавший оперативное имя Штиннес, всего несколько недель назад был майором КГБ. Он был дважды женат, и его взрослый сын пытался поступить в Московский университет. Штиннес дезертировал и сразу освободился от надоевшей жены да еще получил четверть миллиона долларов за свои услуги. Для такого человека время ничего не значило, он был моложав, и он был русским. Только слабоумный мог предположить, что решение «дать ему несколько дней потомиться» произведет хоть какое-то действие. Я еще никогда не видел его таким отдохнувшим.
Я подошел взглянуть на его рисунки. Он, наверное, проводил у окна весь световой день. Здесь лежал справочник по птицам Британии с бумажными закладками во многих местах. Целая школьная тетрадь, исписанная его почерком, где тщательно описывались птицы, за которыми велось наблюдение.
«Определитель птиц» – это была первая книга, которую он попросил, как только прибыл в Бервик-Хауз. Он также попросил бинокль, но в этом ему отказали. Вокруг этого возникла дискуссия, на самом ли деле ему нужен бинокль, чтобы наблюдать за птицами, или есть другие причины. Но он на самом деле тратил много времени, зарисовывая птиц и делая заметки по поводу их пения.
Однако его наблюдения не ограничивались орнитологией. Он приколол лист бумаги к импровизированному мольберту, используя для этого полку, и изображал ландшафт, который наблюдал из окна своей комнаты. Бумага была оберточной, темного цвета, а рисовал он тупым карандашом и авторучкой.
– А я и не знал, что вы художник, Эрих… Перспектива совсем неплоха. А вот деревья не получились.
– Деревья всегда были для меня самым трудным, – признался он. – Еще при голых ветках ничего, а вот вечнозеленые изобразить очень трудно.
Он сделал еще несколько аккуратных штрихов, поправляя рисунок с деревьями, растущими на холме за деревней.
– Вам нравится? – спросил он, указывая на картину и не глядя на меня.
– Мне нравится, а вот тем, внизу, нет.
– Не нравится?
– Они
