Метод исключения - Дональд Уэстлейк
Позади меня красный джип. Я еду дальше, не слишком быстро, не слишком медленно, и примерно через четверть мили вижу приближающегося почтальона. Вернее, почтальоншу в маленьком белом универсале, облепленном наклейками «Почта США». Она расположилась посередине сплошного переднего сиденья, чтобы можно было рулить и управлять педалями, но при этом наклоняться к правому окну и доставать до почтовых ящиков вдоль маршрута.
В последнее время я почти всегда дома, когда разносят почту, потому что испытываю острую потребность в хороших новостях. Окажись в моем ящике хорошие новости в прошлом месяце, на прошлой неделе или даже вчера, меня бы не было здесь, на Черчварден-Лейн, в погоне за Гербертом Коулманом Эверли.
Неужели и он, скорее всего, дома, выглядывает из окна и ждет почту? Боюсь, сегодня хороших новостей не будет. Сегодня – новости плохие.
Я выделил на проект Эверли целую поездку с ночевкой, потому что понятия не имел, сколько понадобится времени: мне нужно было найти и опознать его, понять, как к нему подобраться; потом заняться слежкой – пока не представится шанс действовать. Но теперь кажется, что, весьма вероятно, я смогу разделаться с Эверли почти сразу.
Это хорошо. Ожидание, напряжение, сомнения – задуманное отнюдь не воодушевляло.
Я сворачиваю на подъездную дорожку, чтобы пропустить джип, затем сдаю назад и направляюсь обратно в гору. Проезжаю мимо почтальонши и продолжаю движение. Миную дом номер 835 и еду дальше. На перекрестке поворачиваю направо, затем возвращаюсь к знаку «Стоп» на Черчварден-Лейн. Там я открываю дорожный атлас, прислоняю его к рулю и наблюдаю за появлением белого универсала почтальонши. На Черчварден-Лейн почти нет движения, как и на этой второстепенной дороге.
Грязноватый белый автомобиль движется сюда, постоянно останавливаясь. Я закрываю дорожный атлас и кладу его на сиденье позади, затем поворачиваю налево, на Черчварден-Лейн.
Сердце колотится. Я взвинчен, все нервы будто оголены. Простые действия, такие как ускорение, торможение, небольшие подруливания, становится почти невозможно выполнять. Я постоянно прикладываю лишние усилия, но не могу скоординировать движения.
Впереди мужчина переходит дорогу справа налево.
Я дышу как собака. На другие симптомы не жалуюсь, я их ожидал, но… удушье? Меня от себя тошнит. Животное поведение…
Мужчина подходит к почтовому ящику с номером 835. Я легонько давлю на тормоз. Ни впереди, ни сзади не видно никакого движения. Я нажимаю кнопку, и стекло со стороны водителя бесшумно опускается. Пересекаю под углом пустующую дорогу; теперь, когда окно открыто, доносится хруст шин, прохладный весенний воздух касается щеки и виска. В ушах стоит гул.
Мужчина достает стопку писем, счетов, каталогов, журналов. Закрывая почтовый ящик, он замечает мое приближение и поворачивается, вопросительно приподняв брови.
Я знаю, что ему сорок девять, но, на мой взгляд, он выглядит старше. Возможно, сказываются два года безработицы. Его усы – как по мне, слишком пышные – почти седы. Кожа бледная и тусклая, без бликов, хотя у него высокий лоб – такой мог бы блестеть под ясным небом. Волосы черные, редкие, прямые и безжизненные, с проседью на висках. Очки в темной оправе – черепаховой? – кажутся слишком большими для лица. Или, возможно, лицо слишком мало для этих очков. Под серым расстегнутым кардиганом офисная рубашка в синюю и белую полоску. Мешковатые брюки цвета хаки покрыты травяными пятнами, так что, возможно, теперь, когда у него много свободного времени, он занимается садоводством или помогает жене по хозяйству. Руки, держащие почту, на удивление грубые, с крупными суставами, будто он фермер, а не белый воротничок. Может, это не тот человек?
Я останавливаюсь рядом, улыбаясь в открытое окно. Говорю:
– Мистер Эверли?
– Да?
Я хочу убедиться. Это может быть брат или кузен.
– Герберт Эверли?
– Да. Простите, я…
«…вас не знаю», – заканчиваю я за него мысленно. Нет, вы не знаете меня и никогда не узнаете. И я тоже никогда вас не узнаю, потому что, если бы знал, возможно, не смог бы убить, и мне жаль, но это действительно необходимо сделать. Я хочу сказать: один из нас должен умереть; и я первый об этом подумал, так что выбор пал на вас.
Я вытягиваю люгер из-под плаща и наполовину просовываю его в открытое окно.
– Видите?
Эверли смотрит на пистолет, без всякого сомнения ожидая, что я хочу продать его или спросить, мол, не ваша ли это вещь? – мало ли какие мысли проносятся в голове напоследок. Он смотрит на пистолет, и я нажимаю на спусковой крючок. Люгер подпрыгивает в проеме окна, и левая линза очков Эверли разбивается, а глаз превращается в бездонную шахту.
Он падает навзничь. Просто падает. Безо всяких конвульсий. Его почта разлетается на ветру.
Я издаю гортанный звук, как будто пытаюсь произнести вьетнамское имя. Вы знаете какое: «Нг». Я кладу люгер на плащ и еду дальше по Черчварден-Лейн, удерживая дрожащий палец на кнопке окна, пока оно полностью не закрывается. Я поворачиваю налево, затем снова налево, и через две мили мне наконец приходит в голову сунуть люгер под плащ.
Мой маршрут продуман. Через несколько миль я выйду на межштатную автомагистраль 91, по которой направлюсь на север через Хартфорд и дальше, в Массачусетс, до Спрингфилда. Чуть севернее сверну на запад, на массачусетскую платную дорогу, ведущую в штат Нью-Йорк. Сегодня ночью я остановлюсь в недорогом мотеле возле Олбани, расплатившись наличными, а завтра днем вернусь домой безработным после собеседования в Гаррисберге, Пенсильвания.
Что ж. Похоже, я на это способен.
2
Я играл по их правилам одиннадцать месяцев. Или шестнадцать, если считать последние пять на фабрике – после того, как получил желтый листок, но до того, как моя должность, как они выразились, «лишилась перспектив развития», – в этот период нас консультировали, обучали составлять резюме и «рассматривать варианты». Шоу разыгрывалось так, будто все мы – и компания, и ее представители, и специалисты, и консультанты, и ваш покорный слуга – вместе работаем над какой-то трудной, но достойной задачей, результатом которой должно стать мое личное удовлетворение. Чувство полноты. Счастье.
Не уходи
