За незримой чертой - Александр Михайлович Демченко

— Удивляюсь вам, Виталий Ильич…

— Я тоже часто себе удивляюсь, — в тон ей отозвался Тот, сладко смежив глаза. — Кто я и зачем?

— Глупый. Так нельзя. Надо вернуться к той черте жизненной, у которой оставил первый жар души. И тогда все встанет на свои места.

— Снова о том же? — поморщился он.

— О том же. Ведь я сообщила уже о нашей встрече, и там обрадовались.

Он вскочил как ужаленный.

— Куда? Кому?

— Да не бойся. Не в ГПУ же. — Она встала с дивана, закурила. Ее начинал раздражать Муратов.

— Так кому? — допытывался он.

— Моему шефу. И, пожалуйста, без этих панических сцен. Не стройте из себя, поручик, невинную институтку. Мне-то хорошо известно, какие бывали добропорядочные контрразведчики у белой гвардии. — В голосе Романовской исчезли ласковые доброжелательные нотки. В нем звучали раздражение и горечь.

— У вас осталось что-нибудь… выпить? — упавшим голосом произнес Муратов, опустив голову.

Она достала из буфета бутылку вина.

— Ну вот так-то, милый мальчик. Это будет честней.

Он выпил.

— Что вы хотели?

— Просто дружбы… как вас — Муратов или Авсенев?

— Авсенев. Подпоручик царской армии.

— А Юденич?

— Мобилизовали.

— Понимаю. Он не контрразведчик, этот Авсенев.

— Да.

— Так вот вы спрашиваете…

— Вот именно. Я не верю, что вам понадобилась дружба со мной ради… ради…

— Любовных утех, — вы хотели сказать, не так ли? — хихикнула добродушно Ганна. — Откровенно, да.

— Что — да?

— Не только из-за этих утех…

— Тогда?

— О, все в свое время, дорогой подпоручик Авсенев.

— Я буду нужен как военный? Стрелять, взрывать?

— Вы давно не военный, Авсенев.

— Тогда что же?

— Пока… На подсобных работах, — усмехнулась Романовская, довольная тем, что наконец-то добилась своего.

— А эта подсобная работа связана с риском?

Романовская весело рассмеялась:

— Я же говорю, что в вас ничего не осталось от военного.

— Скажите, — хмурясь и не обращая на ее реплику внимания, продолжал свою линию Авсенев. — Что вы собой представляете? Вы оппозиция или… Или контрреволюционное подполье?

Романовская вспыхнула. Гордо подняв голову, отчеканила:

— Мы революционное, а не контрреволюционное подполье!

— И много вас, революционеров, если не секрет? — Он кольнул ее недоверчивым взглядом.

— Вполне достаточно, чтобы поднять народ на ликвидацию верхушки, — запальчиво произнесла она. И нервно прошлась по комнате, дымя папиросой. Остановилась у стола, сбросила пальцем пепел. — Не бойтесь, офицер белой гвардии, мы вас не заставим стрелять и бросать бомбы.

— Бомбы? — вскинул глаза на Ганну Муратов.

— Да, мы наладим их производство, но с вашей помощью. Вот тут вы нам и нужны будете. Да зажгитесь, зажгитесь прежним огнем, Муратов! Ведь вы ж горели под Петроградом, я помню!

— Там была за спиной реальная сила. Там целые офицерские полки шли, артиллерия, кавалерия. Горели, говорите? Да! И сгорели. Сгорели без остатка.

— Вы никогда не были связаны с народом. Вот и дал он вам по мордасам. А мы… всегда с народом. Мы за народную демократию, за свободу личности. Мы за Советы без большевиков. Большевики перегнули палку.

Сейчас о коммуне митингуют. Не нужна коммуния крестьянину. А горожанам этот нэп? Тоже обман. Дали инициативу частнику, а сейчас режут, давят налогом. Свою кооперативную торговлю налаживают, чтобы не дать развернуться коммерческим людям. Будет большой шум, и драка будет, Муратов! Бойтесь остаться в хвосте… Не примем, вычеркнем из списков борцов!

— Ну, я не считаю себя борцом. Я был верен военной присяге, вот и все, — вздохнул Муратов. — Чем могу быть полезен?

— Объектом. Пока объектом, Муратов. У вас под боком целый пороховой склад.

— Воровать не буду, — холодно, решительно произнес он.

— Да куда вам! — презрительно ухмыльнулась Ганна. — На такое могут пригодиться такие, как Шурка Юдин. А вы… вы нам поможете в отпуске нужных боеприпасов за деньги. Поняли, бухгалтер Авсенев? За де-неж-ки!

Прощаясь, Муратов не сказал ей ни да ни нет, и Ганна была довольна. Террорист из него уже не получится, а помогать будет. Вчера она видела Панова очень удрученным, расстроенным. Что с ним? И вот Катька все ей выложила. Пановым стоит заняться. Он человек этого нового бытия. Выдвиженец. Кажется, коммунист даже. Вспыльчив, горяч, обидчив… Что с ним?

— Уволили, — рассказывает Катька. — Под суд сдают.

— За что?

— А ведь у них так: взял в долг у лавочника фунт, скажем, икры или еще чего — взятка! Вот его будто за взятку. Да и растрата, сказывают, есть. Правда, небольшая. Сотни четыре, что ли…

— Ай-яй-яй. Такой парень.

— Верно, верно, — поддакнула Катька. — Девки за ним гужом. Вон этого нэпмача Акулова, Сонька, готова все отдать. Я, слышь, Ганна Александровна… — понизила голос Катька. — Я через своего Шурку намеки Панову на ту Соньку сделала. Чего церемонишься? Она у тяти может грабануть и всю тыщу, что тебе стоит? Побудь с ней вечерок поласковей, вот и разговор весь! — Катька махнула рукой, засмеялась, ушла. А Романовская через Шурку попросила за свой столик Панова.

Из донесения Панова

«…Узнала как-то о моей — «несчастной» судьбе. Сочувствовала. Удивилась: «Неужели до суда дойдет дело?» — «Оформляют, — говорю. — У нас так: виновен — отвечай». — «Ну какая уж тут вина?» — «Страшная. Против нашей этики пошел. Моральное и нравственное разложение», — говорю ей. Покачала головой, заключила, будто про себя: «Жестокая у коммунистов мораль. Ведь вы еще молод. В другое бы время на вашу шалость и внимания не обратили. Что у того нэпмана — мошна похудела от фунта икры или одной, скажем, штуки диагонали? Ну и как же?» — «Годика три, — говорю, — присмолить могут». — «В какой жестокий век живем мы, — говорит она сочувственно. — Вы, — говорит, — нравитесь мне, Панов. Чем-то вы мне моего братца напоминаете. И я часто про себя думаю: «Вот этот Панов со своей такой счастливой внешностью…» (прошу извинить меня. Я подробно излагаю ход события и весь разговор с Романовской)… С такой внешностью вы могли бы головокружительную карьеру сделать… Я доверяю вам, поэтому буду откровенна. Не кажется ли вам/что коммунистическая мораль — это не народная мораль? Свободу, чистую свободу хотел видеть народ, а его то в одном месте, то в другом за жабры берут. Я всегда была революционеркой в душе. И мне неприятны жандармские ухватки большевиков. — Она вздохнула, подняла стакан с вином. — За то, чтобы у вас все хорошо обошлось, Панов. — И вдруг будто спохватилась: — А что следователи — твердокаменные?» — «Как сказать, — отвечаю. — Мой вроде парень податливый. Да ведь я его и знаю-то преотлично». — «А как он живет?» — интересуется. «Тянет, — говорю. — Зарплата у него не очень. А дома — жена и двое ребятишек». — «Может, клюнет, а?» Делаю удивленные глаза: «На что?» — «А так, взять да потрясти, один на один когда будете, не