Лондонский матч - Лен Дейтон
Он улыбнулся, и я уловил садистский оттенок этой улыбки. Он знал, что я заглядывал в соседнюю комнату.
– Я подумаю об этом, – сказал я ему.
А сам думал: здесь ли еще Билли? Это просто мучение выдержать такой разговор.
– Что там думать, – сказал Москвин мягко. А потом его голос поднялся до крика. – Делать надо!
– Я сказал, что подумаю над этим.
– Тогда подумай и об этом тоже! – закричал он, открыл дверь и стал в проходе. Со скованными сзади руками я не имел против него никаких шансов, и он это хорошо понимал. Но я придвинулся близко к нему, чтобы заглянуть через его плечо.
– Билли! – закричал я, но закутанная фигура никак не отозвалась. – Зачем колете наркотики ребенку? – Я не мог говорить спокойно, как ни старался.
Доктор и сестра ушли. Они убрали все – ампулы, шприц и эмалированный поднос.
– Где доктор? – спросил я.
– Доктор, – удивился Москвин, – какой доктор? Ты спятил? – Он прошел через комнату к двухъярусной койке. – Подумай об этом, Сэмсон! – прокричал он через плечо. Он поднял руку, и его громадный кулак навис над койкой.
– Нет, не надо! – Мой крик походил на мольбу. Я уже не думал о борьбе. Он с такой силой обрушил удар, что деревянная рама койки чуть не разлетелась. Этот ужасный удар смел все: одеяло, шерстяную шапочку, сапожки и куртку. Все это оказалось в куче на полу.
Москвин хохотал.
– Ну и что ты думаешь, Сэмсон? Ты думаешь, что твой сын здесь у нас?
Теперь я видел, что это не одежда Билли, а только похожая. Я оперся о стену. К горлу подступила тошнота. Я крепко сжал губы, твердо решив не доставлять им такого удовольствия – видеть меня сломленным. Но это оказалось невозможным. Я наклонился и выблевал на пол весь свой сегодняшний завтрак вместе с изрядной дозой домашнего вина миссис Коби.
Москвин продолжал хохотать. Это была первая спонтанная человеческая реакция, которую я у него наблюдал. Он отомкнул мои наручники.
– У нас здесь машина, и мы доставим тебя обратно на Запад, Сэмсон. Куда ты предпочитаешь попасть? В отель фрау Хенних?
Я кивнул в знак согласия и вытер носовым платком лицо и одежду. В моем носу стоял запах рвоты.
– Тебе надо помыться и переодеться, – сказал Москвин. – Но помните, умный мистер полевой агент. Каждый раз, когда ты нам потребуешься, мы выдернем тебя оттуда так же легко, как сегодня. И не только тебя, Сэмсон. Твоих детей, мать, твоего друга Фолькмана… В любой момент, когда захотим. Запомни это, приятель.
Он снова засмеялся. Мне продолжал слышаться его смех, когда он шел по коридору и звал водителя. Я оглянулся на телевизионную камеру. Наблюдала ли за всем этим Фиона? И ощущала ли она чувство гордости? Разумеется, за себя.
Вернувшись к тетушке Лизл, я долго лежал в горячей ванне, изучая свои синяки и ссадины. Потом я переоделся, чтобы отвезти Лизл к Фолькманам, на тихий семейный обед. Но мы жестоко ошиблись.
Это было шумное мероприятие, разновидность приемов, какие дают только в Берлине и Нью-Йорке. Из стереосистемы, когда я вошел, во всю мощь неслась песенка «Хэлло, Долли!», гости были в соответствующей одежде, которая позволяет демонстрировать драгоценности и не менее драгоценные прически. Было шумно и накурено, пахло французскими духами и гаванскими сигарами.
Тетушка Лизл не выказала особого удивления при виде всего этого. Она воспитывала маленького Вернера, когда умерли его родители, и с тех пор испытывала к нему некое снисходительное сострадание, так неразрывно связанное с материнством. Восседая на троноподобном стуле, специально для нее поставленном Вернером в углу комнаты, она потягивала шампанское и смотрела на ужимки гостей с тем превосходством, с каким вождь племени наблюдает ритуальные танцы, за которыми следует человеческое жертвоприношение. Она тщательно приготовилась к этому вечеру – на ней были фальшивые ресницы и настоящие бриллианты. Торжественный выход тетушки Лизл.
Я отправился в столовую, где был накрыт стол, чтобы принести что-нибудь тетушке Лизл. Комната, как и все другие в квартире, была переполнена. Прямо передо мной оказался высокий худой Мефистофель. Он был поглощен разговором с человеком в белом свитере с высоким воротником. Он не совсем уверенно говорил по-английски:
– Мы, немцы, так похожи на вас, американцев! Поэтому и возникают постоянные разногласия. Оба наших народа так реагируют на идеологию, так хотят улучшить мир, что даже не останавливаются перед крестовыми походами.
– И оба народа любят чистые туалеты, – сказал американец в белом свитере. – Германия – единственная страна в Европе, где не встретишь запущенную ванную комнату.
– Как говорим мы, психиатры, это анально ориентированные люди, – сказал Мефистофель. – В других странах люди заскакивают в туалет, быстро делают то, что им надо, и стараются как можно быстрее выбраться оттуда. Но вы, американцы, и мы, немцы, предпочитаем такой туалет, чтобы в нем можно было приятно провести время. Достаточно одного взгляда на магазин, торгующий всякими приспособлениями для туалета, чтобы подтвердить это.
Воспользовавшись движением людей вокруг накрытого стола, я пробился к его краю, где стояла стопка чистых тарелок и лежали приборы, и огляделся вокруг. За окнами было пасмурно, но на западе солнечный свет чуточку пробивался сквозь облака. Только в Берлине такой прием мог состояться не в вечернее время. Еда тоже была не совсем обычная. Вовсе не то, что я ожидал встретить на рождественском ленче, а шикарная выставка деликатесов. Многое уже было съедено, но подкрепление постоянно прибывало. Официантки в аккуратных черных платьях с красивыми кружевными передниками приносили новые блюда. Это был праздник гурманов, насыщения, когда люди беспрерывно едят, как животные. Подавали шейку лобстера в майонезе, клешни краба в винном соусе, икру, охлажденную лососину, гусиную печенку с трюфелями, дюжину сортов тонко нарезанной колбасы.
– У вас кровь на лице, – сказала мне женщина в очках с оправой, отделанной бриллиантами, которая следом за мной брала с блюда ливерную колбасу с картофельным салатом. – Капризный мальчик. Похоже, вы только что дрались.
– А я и дрался, – ответил я. – Я застал Санта-Кла-уса в своей гостиной, он сидел там и пил мое виски.
Там, в Тиргартене, я ободрал лицо о пуговицы на рукаве того бородатого мужчины, а здесь, когда я прикоснулся к этому месту, кровь пошла снова.
Бриллиантовые очки обнаружили блюдо с копченым угрем в желе. С возгласом радости она нагрузила свою тарелку угрем, черным хлебом и удалилась.
Я набрал разной еды на две тарелки и, балансируя
