Лондонский матч - Лен Дейтон
Они открыли задние двери фургона. Там стояло кресло на колесах. Усадив меня в него, они привязали колени и шею к стальной раме кресла и завязали глаза. Двери закрылись, и фургон тронулся. Все это заняло не более пяти минут.
Дороги были пусты. Вся поездка заняла около двадцати минут. Повязка была достаточно плотна, и я ничего не мог видеть. Меня провезли вверх по ступенькам, и дверцы лифта закрылись за мной.
Потом развязали и заперли в комнате. Мне предоставили возможность самому снять с глаз повязку. Это сложно, когда руки связаны за спиной. Было просто невозможно не восхищаться их сноровкой и не сожалеть о моей неподготовленности. Я знал, куда меня привезли. Это Восточный Берлин, и я был всего в нескольких минутах ходьбы от контрольного пункта «Чарли». Но по ту сторону Стены. Да, обратный путь будет гораздо длиннее.
В комнате было два окна. Она была похожа на приемную, где обычно ожидают посетители. Но эти посетители видят решетки на окнах, тяжелые замки на дверях и окна с матовыми стеклами, через которые ничего нельзя увидеть. Однако у каждого окна были наверху небольшие форточки для проветривания. Я мог добраться до них, только поставив стул на стол. С руками за спиной я чуть не свалился, карабкаясь наверх. Сквозь узкую щель, насколько решетка позволяла открыть форточку, я мог выглянуть наружу. На улице не было никакого движения, ни автомобилей, ни грузовиков, ни людей. По очертанию крыши я узнал здание посольства СССР на Унтерден-Линден. Рядом была уцелевшая секция отеля «Адлон», где находились когда-то комнаты для слуг богатых клиентов. Поодаль на автостоянке было отмечено место, где располагался бункер Гитлера. Здесь он вел свою последнюю битву перед женитьбой. И с Красной Армией. А побежденный Венерой и Марсом, пустил себе пулю в лоб. Теперь я знал, где нахожусь. Это было здание бывшего министерства воздушного флота Германа Геринга, один из немногих образцов нацистской архитектуры, которые уцелели от англо-американских бомбардировок и советских преобразователей.
Я слез вниз и уселся на жесткую деревянную скамью. Рождество – не праздник для преданных коммунистов, но, очевидно, таких оказалось немного, и в здании было пусто и тихо, если не считать хлопанья дверей вдали и урчанья лифта. Я оглядел комнату. В ней не было ни книг, ни газет, только яркий плакат, который являлся вкладом Кремля в антиядерные дебаты. На ракете, которую следовало запретить, было написано «НАТО». Рядом изображены молодой красивый коммунист и американский «джи-ай» – солдат со злобным выражением лица. А о русских ракетах и упоминания не было. В комнате имелась и вторая дверь. Ее стеклянный верх был заклеен полупрозрачной бумагой. Такую бумагу часто применяли в Восточном блоке, так как снабжение матовым стеклом шло с перебоями. Став спиной к двери, я отодрал уголок бумаги и счистил ногтем остатки клея.
Прижав лицо к стеклу, смог заглянуть в соседнюю комнату. Там находились двое, мужчина и женщина. Оба в белом – доктор и сестра. Женщине около сорока, на седеющих волосах – белая накрахмаленная шапочка. Мужчина – моложе, лет двадцати пяти. Его белая куртка была расстегнута, на ее лацканах виднелись пятна, может быть, и от крови. На шее висел стетоскоп. Он стоял возле двери, записывая что-то в маленький блокнот, посмотрел на свои ручные часы и снова принялся писать. Сестра наклонилась над двухъярусной койкой, где внизу кто-то лежал. Потом она обернулась, чтобы поймать взгляд доктора. Он оторвал глаза от блокнота, и она отрицательно покачала головой. Это движение было почти незаметным, будто у нее вот так качалась голова в течение всего утра. Она из России, я в этом не сомневался. У нее было плоское лицо, узкие глаза и цвет кожи, характерный для жителей восточной русской Арктики. Она повернулась к тому, что лежало на койке, завернутое в одеяло, и осторожно тронула рукой. Наклонилась ближе, как это обычно делают матери, когда дитя спит, лежа вниз лицом. То, что лежало на койке, было слишком маленьким, чтобы быть человеком. Разве только очень небольшим. Она немного отодвинулась в сторону. И я увидел, что там лежит ребенок. Красная полосатая шерстяная шапочка свалилась с его головы. Из-под толстого одеяла, в которое он был закутан, показался локоть. Желтый рукав куртки. Начищенные ботиночки. Боже мой, да это же Билли! Маленький Билли. Здесь, в Берлине.
Мое сердце забилось, в глазах поплыло и пересохло в горле. Меня выручило только то, что я стоял, опершись о стену. Иначе бы я упал. Билли! Билли! Билли! Сестра встала и взяла со стола маленький эмалированный поднос. Она осторожно поднесла его к раковине, вынула шприц и опустила иглу в розовую жидкость. Мне стало плохо. Несмотря на то что мой мозг призывал меня оставаться спокойным, эмоции взяли верх. Теперь я понял, почему женатые и семейные люди так редко используются в качестве полевых агентов.
Они наблюдают за тобой, вот теперь, в этот самый момент, говорил я себе в сотый раз. Это хорошо разработанный ход, чтобы сломать тебя и подготовить к тому, что будет дальше. Но это не самое главное. Я мог думать только о своем сыне и больше ни о чем. Что эти ублюдки хотят с ним сделать? Безусловно, Фиона знает об этом. И, конечно, она должна помешать им калечить своего сына. Но, может быть, Фиона ничего не знает?
Внезапно послышался звук от поворота ключа, вставляемого в дверной замок. Кто-то сейчас войдет в комнату из коридора. У меня было достаточно времени, чтобы вернуться на скамью, сесть и принять спокойный и уверенный вид, хотя я не совсем уверен, что мне это удалось.
– Герр Сэмсон!
Мы знали друг друга. Это был громадный мужчина, по-крестьянски крепко сбитый, с сильными мускулами, какие бывают от долгого ручного труда. Сквозь коротко подстриженные волосы просвечивала кожа. Большой нос переходил в широкий лоб. Павел Москвин. В лондонском центральном компьютере он значился как «политический советник». Это могло означать что угодно. Политические советники могут быть лучшими из лучших выпускников, полиглотами, которые одинаково легко цитируют Грушо и Маркса. Такие люди долгое время учатся в школах КГБ. Но Москвин был совсем не из таких. Я видел в Москвине бесталанного работягу, который, работая на фабрике, верит, что партия всегда думает о нем. В СССР было много подобных людей. Их бездумная лояльность и позволяла держаться такому режиму.
– Где моя жена? – спросил я.
Это не предусматривалось правилами, принятыми в лондонском Центре, но я понимал,
