Прах херувимов - Евгения Райнеш

Яська приподнялась на локте:

— Как так?

— Если бы мог объяснить, то сделал бы это. Всё очень глупо на самом деле. Мне снится… Огромный лес, где даже трава выше пояса, а про деревья я вообще ничего не могу сказать: они настолько высокие, что просто их не вижу. И ползущий за мной страх. Нечто сметает всё на своём пути и вот-вот накроет меня с головой. Там я чётко знаю — это будет даже не смерть, а гораздо хуже.

— Как хуже?

— В том-то и дело, что я не знаю. Это все в комплексе — выросший до невероятных размеров лес, в котором я совершенно ничтожный, и ощущение: меня через мгновение что-то накроет. И ужас сиюминутный превратится в ужас непреходящий. Как-то так. Вот сейчас говорю, и самому неловко. Ерунда какая-то получается.

Яська посмотрела на него с сочувствием.

— А я вот пауков боюсь.

Ларик хмыкнул:

— Я знаю. Об этом все знают, потому что ты визжишь как резаная, стоит тебе увидеть хоть малюсенького паучка.

— А тогда… — сказала Яська, и вдруг с другой стороны камня кто-то громко и резко чихнул. Чих прозвучал выстрелом.

Тут же раздался шумный шорох, чьё-то пыхтение, и одновременно с тенью над уступом дольмена возникла лохматая голова. Яська завизжала, Ларик вскочил на ноги.

— Вы чего? — с удивлением спросила Алина. — Я же не ползущее сновидение и не паук.

— А ты… вы чего? — растерянно пробормотала Яська. Ларик, отвернувшись, пытался подавить раздиравший его смех.

— То же, что и вы, — пояснила эксперт, наскоро поправляя растрепавшиеся волосы. — Приехала посмотреть на культурное наследие.

— Мы не на культурное… — хотела обидеться Яська.

Ей не понравилось, что Алина говорит так, словно они какие-то пришлые туристы. Для отдыхающих дольмен был всего лишь огромным камнем, на который, согласно развлекательной программе, они должны «посмотреть». Яська же считала его особенным местом, «своим». Она даже ревновала дольмен к этим многочисленным зевакам.

— Хорошо, — с лёгкостью согласилась Алина. — Пусть будет — бескультурное. Факт в том, что я приехала на него посмотреть.

— Сейчас хорошо, — дружелюбно кивнула Яська, — нет толпы. Обычно тут от туристов не протолкнёшься. Особенно в жару.

— Это алтарь, — покачала головой Алина, — он и предназначен для того, чтобы к нему приходили люди. Если их нет, он останется просто старым куском обвалившейся горной породы. Без человеческой энергии, пробудившей запечатанную в самую жёсткую материю душу, уйдёт в своё минеральное царство, откуда его вызвали.

Яська беспомощно оглянулась на Ларика. И поразилась, каким недовольным взглядом тот уставился на Алину. Не нравится она ему. Но почему вдруг?

— Эй, татуировщик. Хочешь, анекдот расскажу? — нисколько не смутившись под этим взглядом, предложила Алина. — Недавно в интернете прочитала. Тебе понравится. Едет молодая девушка в автобусе, а на шее у неё татуировка из красивых таких, загадочных иероглифов. И эти знаки внимательно разглядывает старушка, что сидит напротив. Девушка ёрзает под её взглядом, ёрзает, наконец, не выдерживает: «Что, бабка, в твоё время, небось, ты таких татушек не видела?» — «Да я, милая, много иероглифов видела. В институте востоковедения двадцать лет проработала, в Китае несколько лет жила. Вот и не понимаю, почему у тебя на шее написано: 'Повторно не замораживать».

Яська захохотала, ей показалось это очень смешным, однако, Ларик радоваться не спешил. И, взглянув на суровое и недовольное лицо друга, она осеклась.

— Глупая байка, — проворчал мастер. — И неприлично старая. С бородой, поросшей мхом. Какой только фигни про татуировки не выдумают.

— Просто у кого-то нет чувства юмора, — авторитетно заявила Алина.

— А у кого-то это чувство специфическое, — парировал Ларик. — Судмедэкспертное. Ничего более жалкого я представить себе не могу.

Но Алину он совершенно не задел.

— А это как? — с интересом осведомилась она. — Стесняюсь спросить, какое такое особое чувство юмора у медэкспертов?

— Неприличное и несмешное, — буркнул Ларик. — В общем, я так и предполагал. Я люблю чёрный юмор, но он у вас, Алина… Как по отчеству?

Девушка сделала знак рукой, очевидно, означающий, что лучше пока обойтись и без оного, и подтвердила для непонятливых:

— Я сейчас не на службе. Можно просто Алина.

— Как будто на службе просто нельзя, — все так же мрачно буркнул Ларик. — И вы бы, Алина, не смеялись над тем, чего не понимаете. Конечно, как и во всяком творчестве, у нас встречаются и дилетанты, которые дают повод для таких вот дурацких и несмешных шуток, но…

Ларик чувствовал, что она вдруг резко изменилась со времени их первой и последней встречи. Тогда Алина казалась вежливо-равнодушной. Сейчас от неё шло прикрытое иронией тревожное неприятие. Уже на автомате, почти не вникая в то, что говорит, Ларик закончил мысль:

— Татуаж — это искусство. Древнее. Это уже признанный факт.

Неприятие было взаимно. Ларик твёрдо знал, что эта размалёванная «экспертша» ему не нравится. И чем дальше, тем больше. В странном противостоянии созревала непонятная и совершенно непростая тревога.

Глава десятая

Древнему дольмену задают вопросы, но он молчит

Яська судорожно соображала, как разрядить неприятную атмосферу. Ей казалось кощунственным, что они мелкие человеческие дрязги принесли на священный для кого-то камень. Пусть сейчас толпы народы не молятся на него. Или ещё дальше — не устраивают тут жертвоприношения, но всё равно… Когда-то же он был объектом поклонения.

Алина, казалось, вдруг вся ушла в сосредоточенное разглядывание поверхности камня. Даже водила пальцем по разломам и углублениям. Наконец она, всё ещё не поднимая взгляда, хмыкнула.

— Слушай… — произнесла она. — Как тебя друзья называют — мастер?

Если она, подобно Яське, собиралась разрядить сгустившуюся атмосферу, у неё это сейчас совсем не получилось.

— Так вот, мастер, не поведаешь ли ты, что могут обозначать эти символы?

Ларик бросил взгляд на сеть трещин, покрывших древний камень.

— Тут нет никаких символов, — ухмыльнулся он. — Дольмен очень старый, смотрите, как он врос в землю! Растрескался от ветхости. Всё разрушается со временем, даже такие монолиты.

— Да посмотри внимательней! Под трещинами какие-то знаки вырезаны, хотя их сейчас сложно различить. Вот женщина-птица…

Алина провела пальцем по прохладной поверхности:

— Клюв… И крылья раскрытые над… Словно под ними маленькие человечки. Ты не видишь?

Яська изо всех сих всматривалась в паутину трещин. Ей тоже вдруг захотелось увидеть, но… Увы. Разломы в её глазах так и остались разломами.

— Чувствую, — продолжила Алина, — будто птица смотрит на меня. Вот, вроде, просто трещины, а кажется, что пронизывает взглядом насквозь. Странный взгляд… не враждебный, а печальный. Такая невыносимая печаль…

Она покачала головой и прицокнула:

— Уж лучше бы страшно, чем так бесконечно печально… Эй,