Прах херувимов - Евгения Райнеш
— Б-р-р, — наконец сказала девушка.
И отвела взгляд от рисованного монстра. Но забыть его никак не могла. Без сидра тут не разобраться. Так что лучше отложить осмысление глубин Лариковой души до более подходящего момента.
— Ларик, у меня есть план, только он тебе, наверное, не очень понравится. Но мне нужно.
Мастер тут же понял: план ему не понравится совсем.
— И что ты имеешь в виду?
Голос Ларика кислил до оскомины.
— Если у тебя сегодня все равно сорвалась встреча с клиентом, давай, а? Дольмен?
Друг со свистом выдохнул. Как он и предполагал, случилось страшное. Его, ленивого, Яська опять подначивала съездить на дольмен. Что она нашла в этой поросшей мхом груде камней? Но хотя бы раз за лето Яська обязательно тащила его туда. И сегодня Ларик, застигнутый врасплох, не успел подготовить даже самую вялую отмазку. Он попытался судорожно что-то предпринять, но в глазах подруги читалась неумолимая судьба.
— Мы с ним поговорим, а? — протянула она, как бы предполагая, но на самом деле уже всё решив. — У нас же есть вопросы к мирозданию, правда?
Ларик вздохнул, потому что неразрешимые вопросы у них действительно имелись. И пошёл выводить мотоцикл из сарая.
А через пятнадцать минут они уже мчались по горному серпантину, и Яська счастливо ухала за его спиной. Ветер уносил её уханья, оставляя позади крики и счастья, и сожаления о том, что это счастье так быстротечно. Если бы покойный диетолог Валентин мог видеть в этот момент Ларика, был бы удовлетворён. Его представление о классическом облике татуировщика все-таки совпало с действительностью. Потому что…
Да, у Ларика стоял в пристройке мотоцикл, а на антресолях ждали своего часа кожаные, обрезанные на пальцах перчатки и громоздкий мотошлем с большими очками. И куртка — черная косуха с шипами — у Ларика была, только носил он её зимой, потому что в такую жару даже мысль о подобной одежде не просто глупа, а невыносима. Образ довершала синеволосая нескладная подруга, вцепившаяся сзади в мастера.
Жаль не дожил Валентин до этого момента. И вообще, жаль, что не дожил…
* * *
Оставив мотоцикл в тенистых кустах, Яська с Лариком прошли по сужающейся тропинке под густыми деревьями. Сразу стало прохладно и приятно. Здесь всегда парила влажность, спасительная в такую жару. Тяжесть в тупой от зноя голове отступала.
Когда через скрипучий мостик они вышли на другую сторону ущелья, источник радостной лёгкости, запузырившейся под кожей, — дольмен — показался вдалеке. Яська с Лариком спустились по знакомой тропке вниз. На каменистой насыпи сначала изредка, а потом все чаще и чаще выползали корявые корни, словно державшие склон своими мощными переплетениями.
— Здравствуй, дольмен! — где-то в себе, но громко и радостно крикнула Яська, и дольмен так же неслышно, но чётко отозвался в глубине души:
— Здравствуй, Яська!
Что сказал и получил в ответ Ларик, она не знала: вечно сонное выражение на лице друга не изменилось. Но была уверена, что он тоже здоровается с дольменом, хотя никогда в этом не признается.
Им повезло. Несмотря на пик курортного сезона, царило безлюдное умиротворение. Хотя обычно здесь было довольно тесно. На сакральном камне любили медитировать адепты всяких разных религий, вер и течений, а Яська не хотела делить драгоценные минуты с кем-то ещё. Люди, даже замечательные, в тесном сообществе создают помехи друг другу. Незримые линии их судеб переплетаются и путаются при непосредственной близости, закручиваются в замысловатые узлы, мешающие ясному пониманию своего пути. Уникальность отдельного голоса искажается в этой мешанине.
Конечно, Яська слышала, что общинность многократно усиливает потенциал молитвы, но у неё никогда не получалось влиться в единство других организмов. Она уже родилась индивидуалисткой. И врать даже самой себе не хотела.
По выступающим корням, а затем по ступенчатым валунам Яська забралась на вершину древнего сооружения. Растянулась на гладкой, по-живому тёплой, намоленной поверхности. Ларик вскарабкался за ней. Они закрыли глаза и некоторое время лежали молча, надеясь дождаться того состояния, когда их собственных мыслей не останется совсем. Чтобы услышать голос пусть относительной, но всё же вечности.
«Пожалуйста, — думала Яська, — пусть всё встанет на свои места. И не будет больше этих странных смертей, смыкающих кольцо вокруг Ларика».
Что-то неумолимо вторгалось в её мир детства, каникул и полной беззаботности. Мир прекрасных вечерних разговоров о символах и знаках, ленивого лежания на солнце, тяжело падающих налитых яблок в саду у Аиды и выторгованных у Ларика поездок к дольмену.
Она не знала, как остановить тяжёлое и страшное вторжение, и именно об этом хотела спросить сейчас неясные, но высшие силы. Действительность отвечает только на прямо поставленные вопросы, конкретные и видимые, когда же дело касается чувств и ощущений, лучше всего за ответами обратиться к иным сферам.
Ларик же, разморённый, сразу стал засыпать. В голове у него сначала закрутилась странная считалочка «Эни, бэни…», потом она поплыла куда-то, затем появился огромный ластик и принялся стирать считалочку с хвоста.
Жуткий речитатив исчезать не хотел, он убегал от ластика, виляя заключительным «бэмц». Ларику уже практически удалось прихлопнуть елозящее окончание, когда в замедляющееся течение мысли вдруг ворвался голос Яськи. Он показался Ларику невероятно противным и резкий, какими бывают голоса даже самых родных людей, когда они вторгаются в хороший сон.
— Ларь, — сказала Яська, не открывая глаз. — А ты чего больше всего на свете боишься?
— Дурацких вопросов, — вполне ожидаемо ответил Ларик. — Ты хотела медитировать? Так и медитируй себе в тряпочку. В смысле молча.
— Ты странный какой-то последнее время, — Яська пыталась вести себя тихо, но у неё это совсем не получалось.
— Какое время? — Ларик уже с трудом скрывал раздражение.
— Этим летом вообще, — сказала Яська.
— Нормальный я. — Ларик отвернулся от неё, перекатившись на бок. — Это с тобой что-то странное творится. Такое ощущение, что ты меня подозреваешь в какой-то ерунде. Тебе, Яська, замуж пора. Чтобы времени на глупости не оставалось. Муж там, семейные обеды, детишки сопливые…
Яська не любила разговоры на тему неустроенной личной жизни, и Ларик об этом прекрасно знал. Значит, сознательно хотел её обидеть. Она удивилась даже больше, чем расстроилась.
— Ты, Ларик, не уподобляйся старушке-сплетнице, которая не знает, куда деть свободное время и пристаёт к девушкам с ехидным вопросом о замужестве.
Он сначала не ответил, а потом примиряюще произнёс:
— Прости. Но… Знаешь, а я ведь на самом деле не могу объяснить, чего боюсь. Наверное, того, что вызывает у меня настоящий ужас, на
