Прах херувимов - Евгения Райнеш
— Это мило, — заявил бескомплексный Ларик.
— Нет, — передёрнулась Яська. — Это жутко. Или, знаешь, даже не на сову. На что-то такое….
— На птице-черепаху? — вдруг неожиданно для самого себя выпалил мастер.
— Ну вот точно! — обрадовалась Яська. — Совершенно непонятно, но как точно! А, кстати, какая она, птице-черепаха?
— Пойдём, я тебе покажу, — пообещал Ларик.
Она кивнула:
— А эта вот «восьмёрка»… Ну, та бесконечность, которую ты этому массажисту набил. Она на самом деле о чём?
Ларик улыбнулся. Раньше Яська почти не интересовалась его работой. Стало приятно: пусть и в связи со странными трагическими событиями, но подруга проявила любопытство к теме, очень его занимающей.
— Происхождение этого знака связано вовсе не с математическими науками… Ты про Уробороса, змея, кусающего себя за хвост, слышала?
Подчёркивая свои слова, он взмахнул футболкой, которую так и не успел надеть. Яська кивнула, правда, не совсем уверенно. Что-то она, конечно, слышала…
— Главное желание змея Уроборос: проглотить самого себя. Но длина его тела постоянно увеличивается, и чем больший кусок он пытается съесть, тем больше отрастает вновь. И эти попытки продолжаются целую вечность.
— А почему у него такое странное главное желание? — резонно поинтересовалась Яська. — Поглотить самого себя?
— Никто не знает, — твёрдо сказал Ларик. — Смысл теряется в глубине веков. И сейчас этот знак символизирует объединение начала и конца. В теологии змей приобретает форму спирали — вечного стремления к постижению бога и невозможности этого. В философии — неизмеримость времени и пространства, безмерность природы и безграничность её творческой силы. Главное значение татуировки тоже бескрайность. В смысле стирания границ, постоянного роста, бесконечного процесса развития, желания жить без ограничений, стремления двигаться вперёд. Так что этот Карен где-то и прав. Надеюсь, ему тату всё-таки поможет выйти за пределы конкретных цифр.
* * *
Карен, проводив взглядом странных посетителей, задумался. Не то чтобы он сильно испугался, просто стало неуютно. Словно его резко выдернули в другую реальность, где все радости жизни становились незначительными и пресными. Непонятное тяжёлое предчувствие заполонило его.
«Глупости», — с досадой на Яську и Ларика подумал Карен. — «Выпью сотку хорошего коньячку, и всю эту муть как рукой снимет. И во что я вляпался?».
С прямой опасностью, у которой есть имя, Карен мог бы справиться, но эти неопределённые полунамёки сбивали с толку. Просто нужно заняться конкретным делом, и всё вернётся на круги своя. Орлиным взором, нащупывающим добычу, он осмотрел пляж в поисках потенциальных клиентов, но никакого движения в сторону его палатки не наблюдалось.
Массажист поднялся с шезлонга, разминая затёкшие от долгого сидения ноги, прошёлся туда-обратно вдоль своего «кабинета». Вдруг неудержимо потянуло к прибрежной полосе. Именно туда, где белые клочья пены на обрывках волн соприкасаются с твердью земной. Конечно, Карен не мыслил так высокопарно, типа «соприкасаться со твердью земной», он вообще ничего не думал об этом неожиданном желании. Его просто потянуло с неудержимой силой и всё. Куда-то на грань единства противоположностей.
Карен спустился к морю и присел в светлых бриджах прямо на камни у самой воды. Густонаселённый пляж всё так же плавился под знойными лучами солнца, и люди размывались в томном дрожании воздуха, словно возносились в иные миры, возможно, лучшие, чем этот. Бренный.
А это уже Карен подумал. Про бренный мир. Смотрел на море и размышлял о бесконечности. Как о философской категории, как о символе тату, как об огромном змее Уроборосе, поглощающим свой собственный хвост.
Из этих мыслей его вырвал громкий хлюп свалившегося в море камня, затем негодующе-ленивый женский крик: «Ваня, осторожнее, ты можешь в кого-нибудь попасть». Карен оглянулся и увидел карапуза лет пяти, который метал в море галечные камни, выбирая те, что побольше. Мама мальчика, жирно отсвечивая маслом для загара, чуть приподняла голову с лежака, но убедившись, что никто не реагирует на Ванины действия, расслабилась, старательно вытянув руки кверху. Подмышками у неё все ещё оставалась светлая полоска, которую она срочно «загорала». Карен улыбнулся Ване, который увлечённо волок булыжник к кромке моря, и опять повернулся к бирюзовым безбрежным просторам.
«Как я мало знаю о…», — подумал с печалью Карен, когда голова его взорвалась болью.
Ваня первый раз в жизни попал. Это оказался тот самый, крайне редкий удар в точку у основания черепа в месте сочленения затылка и первого шейного позвонка. Тот самый удар, который перебивает нерв и приводит к немедленной смерти.
Глаза залила красная волна, она пенилась кипящим малиновым вареньем, и Карен упал лицом вперёд в безбрежность моря, которая не спасла его от единственной цифры. Один камень. Всего один камень. Кто-то кричал рядом, но массажист уже ничего не слышал. Он отправился в бесконечность, к которой так неистово стремился в последние несколько дней. В бесконечности не было столь ненавистных ему цифр. Потому что в ней не было ни пространства, ни времени.
Последнее, что он увидел: хвост уходящего поезда. И цифру — тринадцать. Вагон, в который, как Карен до этого момента думал, он запрыгнул совершенно случайно.
Глава седьмая
Мара садится в вагон номер тринадцать
Мара не верила в значение счастливых и несчастливых чисел, но она несколько раз прокляла себя, что взяла билет именно в этот вагон, и несколько раз сама себе сказала спасибо.
Сначала был привычный прощальный поцелуй мужа на перроне, а потом, на всякий случай, ещё и в купе. Привычная верхняя полка, на которой Мара привычно расположилась в надежде замечательно выспаться. И совершенно неожиданная бессонная ночь.
Привычная дорога превращалась во что-то совершенно необычное.
А ведь она сначала обрадовалась, когда обнаружила в плацкартном купе семью с четырнадцатилетним подростком. Никаких орущих младенцев и выносящих мозг своими разговорами стариков, никаких алкашей и весёлых студенческих компаний с гитарой.
Поняла, что попала, она чуть позже, ночью. Нет, семья из трёх человек не делала ничего плохого. Просто она все время что-то делала. Эти люди ели, пили пиво, бегали почему-то все вместе в туалет и обратно, выскакивали даже на самых коротких остановках на перрон… И при этом непрестанно говорили. Говорили. Говорили. Нескончаемым потоком лились монологи, диалоги, хоровые выступления. Вечером, ближе к ночи, ночью…
Когда в окно стал пробиваться рванный бессонницей рассвет, Мару охватило отчаянье. Но тут семья деятельных деятелей вдруг сгребла свои многочисленные баулы и выскочила на одном из полустаночков.
Почему Мара с её великолепной женской и даже где-то метафизической интуицией не насторожилась? Поезд «Москва — Адлер» в это время года набивается под завязку на станции отправления и до Туапсе
