Лондонский матч - Лен Дейтон

это. Но я думаю, что это его прикрытие. Я полагаю, что у них Штиннес – один из наиболее надежных людей. Может быть, они всю жизнь готовили его для этой работы.

– Или, может быть, появление у них вашей жены дало им столько дополнительной информации, что выполнение его задания сделалось реальным.

– Я выглядел бы дураком, если бы отрицал такую возможность, – сказал я спокойно. – Время операции указывает на Фиону. Она могла оказаться спусковым крючком. Но вся операция была задумана давно.

– Как мы можем его нейтрализовать?

– Не важно, как мы это сделаем, но мы должны показать КГБ, что он больше не их человек.

– Надеюсь, вы не предлагаете его ликвидировать? Тогда я в этом не участвую.

– Я вовсе не предлагаю его убить. Лучшее решение – это убедить Москву, что Штиннес на самом деле перешел к нам и работает на нас.

– Это может потребовать некоторого времени, – сказал Фрэнк.

– Конечно. Тогда не будем этого делать. Вместо этого дадим им знать, что нам все известно про Штиннеса и мы держим его под замком в суровых условиях.

– Что значит в суровых условиях?

– Самые плохие условия, какие только можно представить, – сказал я.

– И они будут озабочены?

– А как бы мы себя чувствовали, если бы такое случилось с одним из наших?

– Если бы они жестоко обращались с кем-то из наших, мы бы сделали все, чтобы его выручить.

– И они попытаются сделать то же самое, – сказал я. – Многое наводит на мысль, что Штиннес больной человек. Он держит себя так, будто преодолевает боль, сопротивляется всем попыткам показаться врачу для обследования, и к тому же бросил курить… Одно к одному…

– И чего же вы ждете от меня?

– Есть еще кое-что, о чем вы должны знать, Фрэнк, – сказал я. – Та самая женщина, Миллер, жива и здорова и работает в Красной Ратуше.

– Вы уверены?

– Вернер с ней говорил.

– Он должен был доложить об этом.

– Он вернулся, чтобы взглянуть на нее еще раз.

– Так вот оно что, – пробормотал Фрэнк почти про себя.

– Что?

– Есть кое-что, о чем вы иногда знаете лучше, чем я. Они взяли Вернера Фолькмана. Он был арестован вчера вечером в Восточном Берлине и отправлен в Бабельсберг.

– Бабельсберг?

– Это часть старой киностудии. Их разведка Штази использует ее, когда они хотят избежать протестов союзников, неизбежных, если это случается во внутренней части города. Мы не можем послать военную полицию патрулировать Потсдам, как мы делаем это в других частях города.

– Бедный Вернер.

– Вы правильно догадались, у меня была Зена. Кам-пари и апельсиновый сок – это ее любимый напиток. Я послал за ней сразу же, как только получил рапорт.

– А как она это восприняла? – спросил я.

– Так же, как она реагирует на все остальное. Очень, очень своеобразно.

– А где они его арестовали?

– В Красной Ратуше. Он беседовал с кем-то и задавал слишком много вопросов. Один из моих людей видел, как его увозили в автофургоне. Он узнал Фолькмана, когда его сажали в машину. Позже это было подтверждено другим моим тайным агентом, который видел полицейский рапорт.

– Они предъявили ему обвинение?

– Я знаю только то, что вам сказал. Это произошло прошлым вечером.

– Мы должны что-то делать, Фрэнк.

– Я знаю, о чем вы думаете, Бернард, но это невозможно.

– Что?

– Обменять Вернера на Штиннеса. Лондонский Центр никогда на это не пойдет.

– Значит, будет лучше, если мы доставим Брета обратно в Лондон и дадим Штиннесу возможность сделать так, чтобы люди из Пятого отдела топтали Брета ногами?

– Брет невиновен? Очень хорошо. Я тоже верю в то, что Брет невиновен. Но не будем слишком чувствительными. Вы до сих пор не сказали мне, как, на ваш взгляд: могут ли его отдать под суд, признать виновным и посадить в тюрьму?

– Москва подбрасывает фальшивые доказательства. Кто знает, сколько их там?

– Фальшивые доказательства или нефальшивые доказательства, из-за этого Брета не посадят в тюрьму, вы же знаете.

– Они даже не отдадут его под суд, – сказал я. – Они никогда не отдают под суд старших руководителей, какими бы ни были доказательства. Но Брет будет дискредитирован, и ему придется уйти в отставку. А у него преувеличенное чувство ответственности, и он не сможет жить после всего этого.

– А что, если я доставлю сюда Штиннеса без всяких согласований наверху? Что будет со мной?

Ну вот, наконец Фрэнк пришел к необходимому заключению, и мне не пришлось даже рисовать ему цветные диаграммы. Власть Фрэнка была ограничена Берлином. Единственный способ как-то помочь Брету – это доставить Штиннеса сюда.

– Фрэнк, вы скоро уходите в отставку. Если вы перешагнете через отметку, они придут в бешенство, но ничего вам не сделают. Особенно, когда поймут, что вы спасли их от фиаско.

– Я не собираюсь терять свою паршивую пенсию из-за того, что приму ваш план, который мог зародиться только в заячьих мозгах. И к тому же это не в моей власти, – сказал Фрэнк.

– Поговорите с Бретом, – попросил я. – Он ждет в машине. Потолкуйте с Бретом, и, может быть, вы перемените свое мнение.

– Я повидаюсь с Бретом. Но не переменю своего мнения.

Мне не надо было пытаться убеждать его в одиночку без Брета Ранселера, патрицианская фигура которого подвигнула бы Фрэнка Харрингтона выбросить в окно книгу, где записаны правила, и послать двух своих молодцов в Англию, чтобы доставить сюда Штиннеса. Но все равно нужно было провести большую бумажную работу. У Штиннеса еще не было никаких документов для проезда, у него было только простое удостоверение личности, с которым в общем-то можно проехать, но требуется много подписей и других формальностей.

Чтобы поставить дымовую завесу, Фрэнк направил сообщение личному секретарю ГД и послал телекс в Лондон, где писал, что Штиннес должен быть допрошен в связи с арестом работника департамента в Восточном Берлине. Имя Вернера Фолькмана при этом не упоминалось, как и место предполагаемого допроса Штиннеса.

Другая часть операции была проще. Я разыскал во Франкфурте Поша Хэрри. Когда я сказал, что для него есть работа, за которую хорошо заплатят, он первым же самолетом вылетел в Берлин.

Мы встретились в большом кафе Лейшнера, рядом с разрушенным Анхальтским вокзалом. Эти заросшие сорной травой развалины были оставлены в центре города, словно каприз богача в старомодном парке.

И без того большое кафе казалось еще больше из-за висящих на стенах зеркал в позолоченных рамах. Они были расположены так, что в них отражалась мраморная стойка с рядами блестящих бутылок и стаканов.

В детстве мне больше нравилось сидеть