Лондонский матч - Лен Дейтон
– Бернард, – спокойно произнес Фрэнк, словно бы я очень часто навещал его в такое необычное время, – хотите выпить? – У него в руке была пластинка. Как и все остальные, она была в белом пакете с написанным на углу номером. Он поколебался, прежде чем положить ее в одну из стопок, а потом поднял на меня глаза.
– Виски с водой?
– Да, если можно. Я налью сам?
На передвижном сервировочном столике стоял хрустальный резной бокал, кубики льда в нем еще не начали таять, а на краешке были видны следы губной помады. Я взял стакан в руки и понюхал.
– Кампари и апельсиновый сок, – сказал Фрэнк, глядя на меня. – Все еще играете в детектива, Бернард?
Здесь был еще один посетитель, и, очевидно, это была женщина, но Фрэнк не стал называть ее имени.
– Сила привычки, – ответил я.
Кампари с апельсиновым соком – любимый напиток Зены Фолькман.
– Что-то срочное? – спросил он, оставаясь сидеть на ковре. Он потянулся, чтобы взять трубку и табак, и подвинул к себе пепельницу, наполовину заполненную золой и несгоревшим табаком.
– Да, – ответил я. – Хорошо, что вы разрешили мне явиться прямо к вам.
– Вы оставили мне мало шансов отказаться от встречи, – сказал он печально. Он отослал ее, как только я позвонил, или она ждала его наверху в спальне? И была ли это Зена Фолькман или какая-нибудь другая девушка, которую он встретил на шикарном берлинском приеме, как он встречал многих женщин, с которыми потом был связан.
– Комиссия Штиннеса сходит с ума, – начал я.
– Не садитесь там! – Это был крик, почти вопль, как от боли. – Это самые ранние мои пластинки. Я просто умру, если хоть одна из них окажется раздавленной.
– Это ваша коллекция Эллингтона? – спросил я, глядя на разложенные повсюду пластинки.
– Только ночью я и могу ею заняться. Вот, отправляю ее в Англию. И хочу застраховать. Но очень трудно определить стоимость старых пластинок.
Я вежливо сделал паузу, а потом повторил:
– Комиссия Штиннеса сошла с ума, Фрэнк.
– Бывает, – сказал он.
Он все еще сидел в той самой позе, в какой я его увидел, когда вошел в комнату. Теперь он набил трубку и уминал пальцами табак. Он делал это очень, очень тщательно, как бы стараясь показать мне, до чего же это непростая вещь. Я сказал:
– Похоже, Штиннесу удалось убедить их, что Брет Ранселер скрытый агент КГБ. Они посадили Брета под домашний арест.
– И что вы хотите, чтобы я сделал? – спросил Фрэнк.
Он не стал зажигать трубку. Он пристроил ее на пепельнице, прочитал наклейку на очередной пластинке и положил ее в нужную стопку.
– Вы знали, что дело идет к этому?
– Нет. Но я должен был догадаться об этом. Что-то витало в воздухе. Я с самого начала был против этой проклятой комиссии. – Он отпил немного. – Мы должны были передать Штиннеса Пятому отделу, и пусть они бы им и занимались. Эти объединенные комиссии всегда кончаются борьбой. Я еще не видел ни одной, чтобы кончилось чем-то иным.
– Штиннес глубоко забивает свой клин, Фрэнк.
Я не помнил ни одного знака возражения со стороны Фрэнка против этой комиссии, когда мы были на совещании у ГД.
Фрэнк снова взял трубку, размышляя над тем, что я ему сказал.
– Домашний арест? Брет? Вы совершенно уверены? Был разговор о служебном расследовании, но домашний арест?..
Он зажег спичку и раскуривал трубку, держа ее так, чтобы язычок пламени спички достигал табака.
– Охота на ведьм началась, Фрэнк. Это нанесет большой вред департаменту. У Брета много друзей, хотя есть и непримиримые враги.
– Ланге?
Был ли это намек на меня? Он пыхнул дымом из трубки и смотрел на меня, не улыбаясь.
– Кое-кто повлиятельнее, чем Ланге, – ответил я. – И хуже всего, что эти люди – некоторые даже из высшего руководства – стараются найти свидетельства, чтобы поддержать обвинение.
– В самом деле? – Он и вправду не мог в это поверить.
– Дики раскопал одну историю о том, как во время их пребывания в Киле человек из КГБ узнал Брета.
– А это верно?
– Совершенно верно. Но если бы Дики потрудился тогда прочитать отчет Брета об этом инциденте, он нашел бы там полное и исчерпывающее объяснение всего случившегося. Люди стали нервничать, и все худшее в них становилось заметным.
– Люди нервничали с того времени, как ваша жена перешла на ту сторону. Это событие потрясло весь департамент до основания.
– Если вы…
– Не сердитесь, Бернард.
Он поднял руку и повел головой, как бы уклоняясь от удара. Фрэнку нравилось играть роль умиротворенного старика, предоставляя мне быть воинственным сыном.
– Я не возлагаю на вас никакой вины, я просто констатирую факт.
– Брет здесь. Он здесь, в Берлине. И в очень плохом состоянии.
– Я вполне мог это предположить, – сказал Фрэнк и выпустил еще один клуб дыма.
Вот теперь он потерял всякий интерес к сортировке своей коллекции. Даже когда закончилась музыка Эллингтона, он не поставил на проигрыватель другую пластинку.
– Я не имею в виду, что знал о его плохом состоянии. Я говорю о своих предположениях, что Брет может оказаться в Берлине.
– Почему?
Если Фрэнк знал о возможном появлении Брета из официальных источников, он должен будет доложить об этом по обычным каналам в Лондон, и рапорт появится там к полудню следующего дня.
– А по какой другой причине вы могли появиться у меня среди ночи? И Брет не ответил на телефонный звонок. Значит, Брет должен быть здесь, просто нет другого объяснения.
– Он рассчитывает, что департамент должен принять какие-то меры.
– Наверняка до этого не дойдет, – сказал Фрэнк спокойно.
– А я думаю, надо что-то предпринять, – возразил я. – Когда Брета заключили под домашний арест, ему не удалось отыскать нашего старика.
– И вы считаете, что это плохой знак?
– Фрэнк, вы же знаете ГД лучше, чем кто-нибудь другой.
Фрэнк выпустил еще клуб дыма из трубки и не прокомментировал, насколько он осведомлен в том, как умеет скрываться ГД, когда арестовывают одного из его старших офицеров. Потом он все-таки спросил:
– Ну а что я могу сделать для Брета? Допустим, я хочу что-то сделать.
– Мы должны нейтрализовать Штиннеса. Без него вся акция против Брета развалится.
– Нейтрализовать его? Что вы имеете в виду?
– Мы думали, что Штиннес – заурядный агент на конце цепочки. Все наши документы и расследования указывали на
