Последняя табуретка - Дмитрий Андреевич Епифанов

орет. Вы не дома, Селиванов! Вы на заседании месткома.

И начинает уговаривать жену, чтоб та не боялась меня и рассказала всю правду.

— Она, наверно, потому боится, — делает заключение тот парень, которого фамилию я не знаю, — что опасается, как бы его из списков на квартиру не вычеркнули.

— Ничего не боюсь! — говорит жена и, вижу, чуть не плачет.

Она рассказывает про мелочи нашего семейного быта — как мы передвигали мебель, чтоб было поуютнее, и что мы готовы извиниться перед пенсионеркой, если ее потревожили.

— Ни перед кем извиняться не надо, — говорит Авилов. — Чего перед ней извиняться? Ее благодарить надо за то, что она за вас заступается. Вы лучше расскажите, почему он швырнул в вас табуреткой.

— Господи! Да никто не швырял. Передвигали зеркало — стул уронили.

— Ну да! Рассказывайте… А ребенка за что выпорол?

— Никто его не порол!

— Чего же он кричал?

Для меня это тоже новость.

— Может, ты Вовку наказывала? — спрашиваю жену.

Мне и самому интересно.

— Чего бы я наказывала?

— Чего ж он, в самом деле, кричал?

— Забыл, что ли? Залез под стол и стукнулся об радиатор. Ей-богу, спрашиваешь…

— Надо было смотреть!

— А ты где был?!

И мы на глазах членов месткома начинаем легкую семейную сцену.

Прерывает ее председатель. Он зачитывает последнее обвинение, заключенное в сигнале:

— «И до того довел он свою жену, что она высохла вся и ходит, как тень…»

Она у меня на кондитерской фабрике работает. А там от одного вкусного духа люди наполняются свежестью и румянцем. И моя жена тоже свежа, румяна, можно сказать, полна сил и здоровья. Такая она жизнерадостная, что, когда идет по улице, встречные оглядываются.

Все члены месткома на нее посмотрели, и от смущения она стала еще румянее.

— Ладно, — говорит председатель, — есть такое мнение: Селиванова с женой помирить и на первый раз объявить ему выговор. Условно.

— Мирить нас не надо, — говорю. — Мы и так мирно живем. А выговор за что? Хоть и условно.

— Для профилактики. Что-то между вами, Селиванов, есть. Даром писать не будут. Общественность, Селиванов, — она все видит. Будь спокоен…

Домой возвращаемся молча. И вдруг жена срывается:

— Дал господь мужа! Какой ты, к черту, мужчина? За себя постоять не можешь, не говоря уж — за меня…

Что-то я такое же говорю ей в ответ.

А потом она мне…

«ГДЕ СПРАВЕДЛИВОСТЬ?»

Интеллигентный вид. Отлично выбритое лицо. Благородная, «банковская» седина. И мягкие манеры, располагающие к хорошему, задушевному, теплому разговору.

Он пришел к нам в редакцию узнать, есть ли на земле справедливость.

— Да, — повторил он с печальной улыбкой, — есть ли?

Мы поинтересовались, в каком аспекте Федор Дмитриевич Щербина хотел бы рассматривать этот вопрос — в философском ли плане (некоторые искатели справедливости рассматривают его только так), или на какой-то конкретной основе. Потому что, если рассматривать этот вопрос в философском плане, нам пришлось бы собрать конференцию с привлечением научных сил города. А для этого требуется время.

Но Федор Дмитриевич успокоил нас: на поиски справедливости он пустился, имея в виду вполне конкретную основу — горькую обиду на сына.

Собственно, обид было две. Первую сын нанес Федору Дмитриевичу, когда женился. Нет, в самом факте женитьбы сына Щербина-старший ничего обидного не усматривал. Обида заключалась в том, что Щербина-младший привел в дом не ту сноху, какую хотел бы папа. Родитель весьма откровенно выразил свое недовольство. Настолько откровенно, что молодые решили уйти, сняв угол у знакомых.

Вторая обида последовала сразу за первой, с первой была связана и из первой проистекала. Прощаясь с родительским кровом, Щербина-младший трахнул табуреткой об пол.

Ах, не надо бы Щербине-сыну хватать табуретку! Но раз уж такая семейная сцена состоялась, ее требовалось в своем кругу и переварить. Потому что, на наш взгляд, представляла она собой узкосемейный интерес. Но Федор Дмитриевич почему-то решил, что его ссора с сыном по поводу табуретки должна привлечь внимание широких кругов. Возможно, даже вплоть до Организации Объединенных Наций.

Сначала Щербина-старший поехал на курорт, чтобы поправить здоровье, пошатнувшееся от описанного выше конфликта. Потом, набравшись сил, стал добиваться от сына материального и морального удовлетворения. И вот добивается уже пять лет.

Год за годом, день за днем.

От народного судьи Федор Дмитриевич потребовал, чтобы тот: а) обязал сына возместить затраты, связанные с его поездкой на курорт, б) взыскал с него стоимость купленной двадцать пять лет назад, а теперь разрушенной табуретки и в) упек сына в места заключения со строгим режимом.

Судья внимательно выслушал его и отказался удовлетворить требования по пунктам «а» и «в». И сказал ответчику:

— А вот за табуретку придется уплатить.

— Ладно, — сказал сын, вытаскивая трешку, — пусть берет. Она новая дешевле стоит.

Однако напрасно судья и сын пытались всучить потерпевшей стороне трешку. Федор Дмитриевич отбивался от нее так, будто ему хотели засунуть в карман гадюку.

— Только по решению суда! — кричал он. — Только через судебные органы!

Ну что ж. Суд официально принял от Щербины-младшего три рубля, выдав ему квитанцию. Затем судебный исполнитель отправил указанную сумму Щербине-старшему по почте. Получилось, правда, меньше трех рублей, потому что часть средств пошла на оплату почтовых расходов. Зато все было сделано на законном основании, как требовал Щербина-старший.

Все чин-чином.

А Федор Дмитриевич между тем развернул кипучую деятельность. Он настрочил жалобу в административную комиссию горисполкома, потащил сына на товарищеский суд. Товарищеский суд «указал» сыну, а административная комиссия ответила, что не находит в действиях Щербины-младшего криминала, который бы давал основание обрушить на его голову всю мощь закона.

— Ах, не находите! — горячился отец, скрипя пером по бумаге.

Он шел все выше и выше. Он посылал жалобы заказными письмами в областной суд, в прокуратуру, в Москву…

Сумма, которая пошла на отправку писем, давно превысила полученные в качестве компенсации за поломанную табуретку два рубля с копейками, а его все не понимают.

И вот он сидит в редакции и, грустно улыбаясь, вопрошает:

— Теперь скажите — есть на земле справедливость?

ВОСТРЯКОВ НА ПРОВОДЕ

Расставив мебель и оглянувшись в новой квартире, он почувствовал — чего-то не хватает. И вдруг понял, чего, — телефона!

Его прямо как по голове ударило. Все есть — стулья, стол, гардероб, тумбочка. Нет только на тумбочке телефона. Он чуть не задохнулся — так захотелось иметь телефон.

— Ну зачем он тебе? — застонала жена.

— Как зачем? Как зачем?.. — закричал он. — Как зачем!

И он стал объяснять, зачем нужен телефон. Во-первых,