Радиус хрупкости - Ольга Птицева
— Алло? — голос, как всегда, немного сонный. — Ну что?
— Поговорила, — сказала Сеня. Собственный голос показался ей чужим, более низким. — Живая.
— Уже неплохо. — Гера фыркнула. — И?..
Сеня перешла дорогу на желтый, почти бегом, спрятав подбородок в ворот. Автобусный шум накрыл их голоса на секунду. Сеня вскочила в салон автобуса, кинула мелочь за проезд.
— Папа сказал... — она сглотнула, — что это моя жизнь. И последствия тоже мои. Могу поступать куда хочу.
— Ого! — В трубке стало чуть тише, будто Гера отодвинулась, переваривая. — Это он прям так сказал?
— Угу. — Автобус бодро покатил от центра к лесхозу. — Мама, конечно...
Она не договорила. И так было понятно, как мама. Сжала губы, всплеснула руками, потом ушла греметь посудой.
— Маму я примерно представляю, — вздохнула Гера. — Но главное, что папаня твой дал добро. Молодец.
Она помолчала и добавила:
— Горжусь тобой, кстати.
От этих слов у Сени на секунду щелкнуло в груди, будто кто-то зажег крошечную лампочку под ребрами.
— Я сама пока не очень, — призналась она. — Страшно. Вдруг не поступлю. Или поступлю и окажется, что я вообще не туда полезла.
— Это нормально, — сказала Гера. — Ненормально — жить чужую жизнь.
Голос у нее стал серьезный, без привычных подшучиваний. Сеня выдохнула, задержала воздух в легких, затем все-таки выпустила. Лес за окном начинался сразу за старым гаражным кооперативом, дорожка туда расползалась коричневыми кляксами. Снег лежал только пятнами, грязный, с кусочками прошлогодних листьев.
— Я к сторожке еду, — сказала Сеня вдруг, сама себе удивившись, что признаётся.
На том конце повисла пауза.
— Сень... — осторожно отозвалась Гера. — Ты уверена, что это хорошая идея?
— Нет, — честно ответила Сеня. — Но я все равно еду.
Они помолчали. Телефон чуть скользнул во влажной ладони, Сеня перехватила его плотней.
— Ладно, — первой выдохнула Гера. — Расскажи лучше, что там по делу. Ты же говорила, что к вам следователь приходил.
Сеня кивнула, хотя Гера ее не видела.
— Приходил, — подтвердила она. — И на прошлой неделе тоже. Папа с ним на кухне сидел, меня так и не позвали... Следствие заканчивается, — продолжила она. — Они уже дело в суд передают. Назначили день, кажется. Через две недели.
Гера тихо чертыхнулась.
— Быстро, — сказала она. — Хотя, наверное, им лишь бы поскорее закрыть.
Автобус свернул к нужной остановке. Сеня дождалась, когда он остановится, и выскочила на утоптанную тропинку. Здесь было скользко, земля под ботинком съезжала вбок, приходилось смотреть под ноги.
— Я потом спросила у отца, — продолжила Сеня. — Фросту вменяют хулиганство. С применением оружия.
Слово «оружие» повисло в воздухе, тяжелое, как мокрый сапог.
— Прокурор вроде запрашивает полтора года исправительных работ на заводе, — выговорила Сеня. — Если суд одобрит.
На том конце линии было тихо-тихо. Только дыхание Геры.
— Это еще не самое страшное, да? Не колония.
— Отец сказал, что повезло, — отозвалась Сеня. — Что, если бы нашлись еще пострадавшие, было бы хуже. Или если бы он в кого-то реально попал.
Она ускорила шаг. Под ногой хрустнула тонкая корка льда, скрытая под слоем талой воды.
— Фрост сейчас дома, — добавила она чуть тише. — Под домашним арестом. Типа, ему нельзя выходить на улицу без разрешения.
— Ну... логично, — осторожно сказала Гера. — Слушай, это правда не самый жесткий вариант. Сидит дома, киношки смотрит, чаи гоняет...
— С ним папа, — согласилась Сеня. — Он вообще отличный, так что, думаю, не скучают.
— А ты... — Гера помялась. — Ты с ним вообще никак не можешь на связь выйти?
Сеня усмехнулась, но смех вышел сухой.
— Мне нельзя, — напомнила она. — Я же свидетельница по делу.
Слово «свидетельница» до сих пор казалось ей слишком взрослым, как чужое платье, которое болтается на плечах.
— Они тогда, после всего... — Сеня вдохнула глубже, — в отдел всю параллель таскали. С родителями. И все теперь по уголовному делу проходят.
На другом конце Гера тихо выругалась.
— И теперь... — сказала Сеня, — мне нельзя с ним общаться. Никак. Ни по телефону, ни в аське — нигде. Пока идет следствие. А потом — пока суд.
Она не договорила. Внутри что-то сжалось в тугую пружинку.
— А он тебе писал? — осторожно спросила Гера.
Сеня покачала головой, хотя это было бессмысленно.
— Нет. И не должен, — сказала она. — Ему тоже нельзя. Если узнают, будет хуже.
Тропинка вывела к знакомой поляне. Лес тут редел, стволы были серыми, мокрыми. Впереди уже виднелась будка сторожа — как большой перекошенный ящик в середине сырого воздуха. Гера не сразу ответила.
— Знаешь, — сказала она наконец, — я себя ужасно корю, что не была с тобой рядом, когда все закрутилось. На Трехглазого этого идиотского всю энергию слила, а надо было тебя поддержать.
Сеня невольно улыбнулась.
— Это ты сейчас говоришь «идиотского», — поправила она. — А завтра опять помиритесь, и снова будет трехглазиком сладеньким.
Гера рассмеялась:
— Твоя правда. Но все равно я хреновая сестра тогда была, прости меня, пожалуйста.
Она остановилась. До сторожки оставалось метров двадцать. Крыша у нее была в пятнах, как голова у больной собаки. На подоконнике — пустая банка из-под кофе, ржавая. Дверь, кажется, была закрыта. Сеня почувствовала, как сердце стучит быстрее.
— С тебя трехразовое питание бедной студентки первого курса психфака, — сказала она, только чтобы Гера перестала извиняться.
— Договор.
Сеня подошла к сторожке почти вплотную. Провела пальцами по шероховатой стене, где краска облезла и под ней проступало голое дерево. Здесь все было таким же, как осенью: металлический запах от двери, следы от ботинок в грязи, наклоненный фонарный столб, который толком не светил.
— Ты там? — спросила Гера.
— У сторожки, — ответила Сеня. Голос стал тихим, как будто она боялась разбудить кого-то внутри. — Внутри пусто, наверное.
Она
