Радиус хрупкости - Ольга Птицева
— Я... я не...
— Ты знала, — перебил он. — Ты знала, что они там мутят. Что Почита мутит. Что бэшники мутят. И молчала. А теперь пришла... когда уже поздно. Когда всё... — Он запнулся, голос сорвался на хрип. — Когда уже нечего спасать.
Сеня медленно поднялась, попробовала еще раз:
— Фрост... пожалуйста...
— Уходи! — выкрикнул он, сам испугавшись силы своего голоса. — Я не хочу тебя видеть. Ни сейчас. Ни завтра. Вообще.
Она замерла. Слезы текли по ее лицу, она больше не пыталась их смахнуть.
— Я... я просто хотела помочь...
— Поздно, — сказал он тихо. — Просто уйди.
Сеня дрогнула, будто ее ударили. Сделала шаг назад. Потом еще один. Остановилась в дверях, и Фрост понял, что она правда уйдет. Сейчас. В этом дурацком свитере. На улицу, где ветер уже почти зимний, продрогнуть можно за пять минут, а с пневмонией свалиться за десять.
— Подожди, — проговорил Фрост.
Сеня остановилась в проеме. Обернулась. В глазах — надежда, и страх, и слез столько, что можно захлебнуться. Фрост спрыгнул с кровати, нагнулся, схватил с пола черную толстовку. Она была еще теплая и пахла немного порохом, немного кофе. Домом, короче. Фрост протянул толстовку Сене:
— Надень, а то простудишься совсем.
Сеня взяла кофту обеими руками, натянула через голову прямо на свитер. Толстовка оказалась ей как раз, только рукава спрятали пальцы.
— Спасибо, — прошептала она.
И вышла из комнаты, почти сразу захлопнулась дверь. Дом снова погрузился в тишину. Фрост остался один — среди разбросанных вещей, кровавых корочек, пустоты и оглушительного гулкого сердца, которое билось в груди так, словно хотело вырваться наружу. Он уперся лбом в дверной косяк. И впервые за много лет позволил себе разрыдаться в голос — так, как рыдают только потерянные дети, которые поняли наконец, что их никто не ищет. Сеня
Сеня вышла от Фроста, словно выпала из раскаленного нутра дома в ледяную пустоту. Дверь за ее спиной хлопнула глухо, будто отрезая все, что только что происходило, — крик, тяжелое дыхание, его ярость, ее вину, то, что нельзя было исправить ни словом, ни движением. На лестничной площадке было так тихо, что казалось, будто весь дом прислушивается, задержав дыхание. Сеня сделала шаг вниз — колени подогнулись. Она схватилась за перила, холодные и липкие. На секунду ей захотелось задержаться, прислониться щекой к перилам, прикрыть глаза, вдохнуть глубже и просто исчезнуть. Но что-то внутри толкнуло ее вперед, резко, как если бы откуда-то снизу ударил волной горячий воздух.
Она прошла мимо дверей соседей, вышла на крыльцо. Там пахло мокрым железом, прелой листвой и чем-то еще — предчувствием зимы, наверное, которая еще не наступила, но уже стояла рядом. Сеня шла быстро, почти бежала, но не к остановке, а в сторону леса. Оборачиваться было страшно, за плечами тянулась длинная черная тень. Свет от редких фонарей проваливался в мокрые лужи и дрожал там, как простуженный человек. Тропинка к сторожке тянулась между каштанами. На ветках висели остатки листвы, черные от дождя, и вся эта темная вязь казалась узнаваемой, Сеня была здесь всего пару раз, но в памяти отпечаталось в мельчайших подробностях, наверное, потому, что рядом был Фрост и Сене хотелось запоминать каждый момент этой близости. Без него сторожка и лес выглядели почти зловеще, будто место, где можно потеряться и больше не найти себя.
Сеня всмотрелась в слепые окна сторожки. Она помнила, как Фрост открывает ее ключом — быстрым, отточенным движением. Помнила, как он бросает футляр с ружьем на скамейку. Помнила, как они дышали тут в одной тишине. Сеня толкнула дверь наугад: вдруг повезет и Фрост забыл ее закрыть. Повезло. Дверь со скрипом открылась. Внутри пахло холодной древесиной, табаком, чуть-чуть — машинным маслом. Футляр с ружьем висел там же, где всегда, в шкафу под парой рабочих курток. Сеня вытащила его. Вес перетянул плечо, футляр задел колено. Внутри металлически лязгнуло, и Сеня вздрогнула, но никто не выскочил на шум. Сеня перекинула ремень футляра, еще раз осмотрела темную комнату сторожки. На столе стояла магнитола, захотелось включить ее, послушать, с какой песни начнет она проигрывать кассету, но времени не было. Сеня закрыла за собой дверь и поспешила по тропинке к домам.
До остановки она добралась молча, дорога была знакомой. Маршрутка пришла неожиданно быстро, как будто ждала ее за поворотом. Водитель посмотрел на Сеню без интереса, только кивнул на коробку, куда следовало сунуть деньги. Сеня порылась в карманах толстовки, нашла смятые купюры и не глядя сунула водителю. Толстовка согревала озябшее тело особым, чуть стыдным теплом и пахла так, что сладко замирало в животе, только это была чужая сладость, она больше не принадлежала Сене. Фрост ее прогнал, и теперь надо было доказать ему, что она — не одна из бэшников. Что она особенная. Что ей можно доверять. Сеня уселась подальше от водителя, футляр прижала к ногам. Никто не обратил внимания. Никто не спросил. Никого не насторожило, чтó девочка везет в ночи в длинном футляре, похожем на музыкальный.
За окнами проплывали редкие дома, темные остановки, кусты, пустые рекламные щиты. Все было, как обычно, плоско. Настолько, что начинало казаться ненастоящим. На подъезде к школе внутри Сени что-то плотно сжалось. Воздух стал тяжелым. В груди пульсировало громко — так, что она слышала не сердце, а удары, как если бы кто-то стучал кулаком изнутри. Если бы водитель прислушался, он бы точно обратил внимание. Но водитель слушал про фраера, который сдал назад. Ну и отлично. Сеня вышла на остановке. Дождь начинал накрапывать — мелкий, как пыль. Под подошвами мягко хлюпнула земля.
До школы Сеня шла, не позволяя себе сорваться на бег. Обогнула основной корпус, протиснулась в курилку. Там никого не было. Но через мутные окна спортзала были видны размытые отблески света фонариков. Сеня постояла немного, ощупывая ружье через футляр. Еще можно было остановиться. Вернуться в сторожку, повесить ружье на место, заварить чая, попросить о помощи папу Фроста, он бы точно не отказал. Но бэшники тусовались в спортивном зале, и от этого в Сене поднималась обжигающая волна.
Коридор через курилку был темным. Внутри пахло сигаретами, пивом и сладким парфюмом. Сеню затошнило. Теперь она точно не станет покупать такой же, даже если мама однажды простит ее и
