Радиус хрупкости - Ольга Птицева
Фрост так и не прочитал. Было всего-то четверть пятого. Еще даже не вечер. В коридоре бухнуло — мама, очевидно, нашла роутер. Послышалось, как она ругается, сдвигая что-то с полки. Металлический щелчок, потом еще один. На экране маленькие лесенки Сети перечеркнул красный крестик. Страница, которую Сеня пыталась обновить, зависла, потом выдала привычное: «нет соединения с интернетом».
Все. Мир сузился до комнаты, до стола, до крошечного прямоугольника света, в котором больше не появлялись ни новые сообщения, ни зеленые точки онлайн. Фрост по-прежнему молчал где-то там, за границей экрана. Сеня сидела здесь, с горящей щекой и пустой головой, в которой пульсировало: надо было все-таки уехать к нему. Надо было сбежать, пока мама не успела поймать у ворот.
Сеня уткнулась лбом в скрещенные руки, почувствовала, как деревянная поверхность стола давит на кожу. Глаза все-таки защипало, подползали горячие слезы. Но даже в этой злой и мокрой тьме где-то на краю сознания продолжали мигать серые галочки рядом с ее последним сообщением, как маленькие, холодные маячки: доставлено, но не прочитано. Фрост
Температура поднималась волнами — не лихорадка даже, а какой-то мерзкий внутренний жар, как будто под кожей тлел уголь. Стоило Фросту зайти в комнату, как ноги тут же подломились. Он отшвырнул рюкзак, стянул худи — ткань липла к плечам, будто намокла, — и сел прямо на пол. Воздуха казалось мало. Комната медленно плыла, стенки дрожали, как в аквариуме. Он потрогал лоб, отдернул руку: горячий. Только не сейчас. Только не сейчас. Соберись, гребаный ты нытик. Надо было зайти в аську. Просто зайти и написать Сене, что жив, что все нормально, что вечером он подумает, что делать с Почитой, с Грифом, со всей этой дрянью. Что он не пропал.
Фрост включил комп, положил пальцы на клавиатуру — как будто пальцы чужие. Экран медленно вспыхнул, поплыл. Вылезло окно проверки. Пароль. Он ввел. Ошибка. Ввел еще раз. Окно вспыхнуло красным, будто издевалось.
— Да ну на хер... — прошептал Фрост и потер глаза. Они щипали, словно он плакал. Хотя, может, и правда плакал — от температуры мозги плавились.
Он попробовал еще раз. И снова. Система выдавала ошибку. Может, взломали? Может, Почита додумался?.. От самой мысли стало липко. Фрост перелез с кресла на кровать. Сколько времени он потерял, пока возился с паролем? За окном начало темнеть. Телефон. Нужен телефон. Новый. Прямо сейчас. С любым экраном, хоть кнопочный, хоть китайская фигня за тысячу, лишь бы можно было зайти в Сеть и написать Сене. Старый телефон лежал на столе — с раскрошенным экраном, в трещинах, будто его раздавило грузовиком. Фрост взял его двумя пальцами, как умершую мышь, и начал ковырять ногтем треснувшую крышку. Пластик не поддавался. Он нашел ножницы, всунул кончик между корпусом и крышкой, дернул:
— Давай... давай же...
Крышка слетела, ударившись о стену. Под ней — батарея и что-то слипшееся. Нужно было достать симку. Он поддел ногтем металлическую пластинку, вытащил ее. И в этот момент повернулся ключ во входной двери. Фрост вздрогнул так, будто его ударили.
— Федя? — Голос папы был усталым. — Ты уже дома?
Фрост не успел даже умыться. Папа вошел к нему в комнату. Лицо у него вытянулось.
— Федя, ты чего? — спросил папа, указывая на кровь. — Что случилось?..
Фрост поднялся на ноги — слишком быстро, голова тут же поехала в сторону, пришлось ухватиться за стол.
— Ничего, — пробормотал он, — упал.
— Где? На что ты упал, что у тебя с лицом?.. — Папа подошел ближе, схватил Фроста за подбородок и повернул его лицом к свету. — Господи... Ты дрался? Кто тебя ударил?
Фрост выдернул голову, но мягко не вышло — папа держал крепко.
— Я сказал — ничего.
— Ты посмотри на себя! — Голос папы сорвался. — Кровь на руках, нос разбит, глаза дикие... — Он замолчал, присмотрелся. — Федя... Ты под чем-то?
Фрост даже не сразу понял вопрос.
— Под чем? — тупо переспросил он.
— Ты... употреблял? — Папа сжал его плечо.
Слово резануло, как по живому.
— Пап, ты серьезно? — Фрост даже улыбнулся — так странно это прозвучало. — Ты думаешь, я...
— Я не знаю, что думать! Ты весь дрожишь, бледный как мел, глаза бешеные. Так дети себя ведут, когда... когда связываются с наркоманами!
Фрост хохотнул — коротко, зло, как собака гавкнула. Боль тут же отозвалась в разбитом носу.
— С наркоманами? Пап, серьезно? Это ты мне говоришь? А ты видел себя в зеркале, когда приходишь под вечер с работы?
Папа отпрянул:
— Не начинай, Федя.
— Чего не начинать? — Фрост почувствовал, как внутри все лопается от злости. Он давно ждал, когда это произойдет, — и вот. — Ты каждый вечер жрешь свое пиво, каждый выходной валяешься плашмя. Я — наркоман? А ты алкоголик, пап. И все это знают!
Папа побледнел:
— Не надо так со мной разговаривать.
— А как мне с тобой разговаривать? С тобой только мама и умела разговаривать, с ней ты не пил. Ну и где эта мама? Может, это она в тюрьму села, просто чтобы с тобой нянчиться перестать?
— Федь, это взрослые дела, ты ничего не знаешь.
— Знаю. — Голос Фроста стал почти шепотом. — Знаю, что маму в другую колонию перевели. А ты даже не сказал мне. Ни слова не сказал.
Папа застыл. Тишина была такая, что слышно было, как у Фроста колотится сердце.
— Кто тебе... — начал папа. — Откуда ты знаешь про колонию?
— Не важно, — отрезал Фрост. — Важно, что ты молчал. Как будто я маленький. Как будто я тупой.
Папа медленно осел на край кровати.
— Федя... — Он провел ладонью по лицу. — Я знал. Конечно знал. Мы... мы с твоей мамой на связи.
Фрост опустился рядом, ноги его не держали.
— Она... — Папа сглотнул. — Она попросила ничего тебе не говорить. Сказала, что ей стыдно. Что если ты сам спросишь — я расскажу. А ты ни разу не спросил. Ни разу.
У Фроста в голове что-то треснуло. Как лед под ногой.
— Потому что я думал... — Он не закончил. В горле встал горячий ком.
Хотелось остаться одному, подтянуть колени к животу, уткнуться лбом в холодную
