Возлюби ближнего своего. Ночь в Лиссабоне - Эрих Мария Ремарк

знала, что вы приезжаете?

– Нет. Я сам не знал точно, когда приеду. Можно в Мехико найти работу?

– Да. Какую, я не знаю. Но вы получите разрешение на жительство и работу. Это гарантировано.

– Я же не знаю ни слова по-испански, – сказал Керн. – Или там говорят по-португальски?

– По-испански. Вам придется немедленно начать заниматься.

Керн кивнул.

Мариль наклонился к нему.

– Керн, – сказал он изменившимся вдруг голосом. – Я знаю, это не просто. Но я говорю вам: уезжайте! Не думайте! Уезжайте! Вам надо выбраться из Европы! Черт знает, что здесь еще будет! Такой шанс вряд ли может повториться. И столько денег вы тоже никогда не соберете! Уезжайте, дети! Здесь… – Он допил свой стакан.

– Вы тоже поедете? – спросил Керн.

– Нет.

– Разве денег не хватит на троих? Ведь и у нас есть еще немного.

– Дело не в этом. Я остаюсь здесь. Я не могу вам объяснить, почему я остаюсь. Мне все равно, что бы ни случилось. Этого нельзя объяснить. Это знаешь, и все.

– Я понимаю, – сказал Керн.

– Вон идет Рут, – ответил Мариль. – И вы так же должны уехать, как я остаться, понимаете?

– Да, Мариль.

– Слава богу!

Рут на секунду остановилась в дверях. Потом бросилась к Керну:

– Когда ты приехал?

– Полчаса назад.

Рут высвободилась из объятия, которое было бесконечным и все же коротким, как один удар сердца.

– Ты знаешь?

– Да. Мариль мне все рассказал.

Керн оглянулся. Мариль уже ушел.

– И ты знаешь?.. – спросила Рут нерешительно.

– Да, знаю. Мы не будем сейчас говорить об этом. Выйдем отсюда! Пойдем на улицу. На воздух. Я хочу уйти отсюда. Пойдем на улицу.

– Да.

Они шли по Елисейским Полям. Был вечер, и в яблочно-зеленом небе бледнел месяц. Воздух был серебряным, ясным и таким теплым, что веранды кафе были заполнены посетителями.

Они долго шли молча.

– А ты знаешь, собственно, где находится Мексика? – спросил наконец Керн.

Рут покачала головой.

– Не совсем точно. Но я больше не знаю, где находится Германия.

Керн взглянул на нее. Потом взял под руку.

– Рут, нам надо купить грамматику и учить испанский.

– Я купила позавчера. В букинистическом.

– Значит, в букинистическом, – Керн улыбнулся. – Мы не пропадем, Рут, а?

Она кивнула.

– Во всяком случае, посмотрим немного на белый свет. Дома мы никогда бы не сумели этого.

Она снова кивнула.

Они шли дальше, мимо Ronde Pointe. На деревьях появлялась первая зелень. В свете ранних фонарей она напоминала мерцание огней святого Эльма, возникающих из земли и вспыхивающих сквозь сучья и ветки каштанов. Земля в парках была взрыта. Ее сильный запах странно смешивался с запахом бензина и машинного масла, который всегда сохранялся на улицах. Кое-где садовники уже разбили клумбы нарциссов. И нарциссы мерцали в сумерках. Был час, когда кончается работа, и толпа была такой густой, что продвигаться вперед было почти невозможно.

Керн посмотрел на Рут.

– Как много людей, – сказал он.

– Да, – ответила она. – Ужасно много людей.

Ночь в Лиссабоне

I

Я не сводил глаз с корабля. Ярко освещенный, он стоял поодаль от набережной, на Тежу. В Лиссабоне я находился уже неделю, но пока еще не привык к беспечному свету этого города. В тех краях, откуда я приехал, города по ночам тонули во мраке, черные, как угольные копи, а фонарь в темноте был опаснее чумы в Средние века. Я приехал из Европы двадцатого столетия.

Корабль – пассажирский пароход – стоял на погрузке. Я знал, что в море он должен выйти завтра вечером. В резком свете голых электрических ламп в трюмы загружали мясо, рыбу, консервы, хлеб и овощи; докеры тащили на борт багаж, а кран так бесшумно подносил ящики и тюки, будто они ничего не весили. Пароход готовился к рейсу, как ковчег времен потопа. Да это и был ковчег. Любой корабль, покидавший Европу в эти месяцы 1942 года, был ковчегом. Горой Арарат была Америка, а воды потопа день ото дня поднимались. Они давным-давно поглотили Германию и Австрию, затопили Польшу и Прагу; Амстердам, Брюссель, Копенгаген, Осло и Париж уже ушли на дно, города Италии пахли потопом, да и в Испании стало небезопасно. Побережье Португалии сделалось последним пристанищем для беглецов, которые превыше родины и существования ценили справедливость, свободу и терпимость. Для того, кто не мог добраться отсюда в обетованную землю, в Америку, все было кончено. Ему назначено обессилеть в дебрях отказов во въездных и выездных визах, недостижимых разрешений на работу и жительство, лагерей для интернированных, бюрократии, одиночества, чужбины и страшного всеобщего безразличия к судьбе одиночки, какое неизбежно порождают война, страх и нищета. Человек в это время был уже ничем, действительный паспорт – всем.

После обеда я играл в казино, в Эшториле[12]. Мой костюм выглядел пока вполне прилично, и меня туда пропустили. То была последняя, отчаянная попытка подкупить судьбу. Через несколько дней португальское разрешение на жительство истекало, а других виз мы с Рут не имели. Корабль, стоящий на Тежу, – последний, и во Франции мы надеялись отправиться на нем в Нью-Йорк; но все билеты оказались распроданы много месяцев назад, а нам, кроме американской въездной визы, недоставало еще и трехсот с лишним долларов на переезд. Я пытался достать хотя бы денег, единственным способом, какой здесь пока что был возможен, – игрой. Попытка бессмысленная, ведь даже если б я выиграл, попасть на корабль мы могли бы только чудом. Но отчаяние и опасность учат беглеца верить в чудеса – иначе-то не выживешь. Из шестидесяти двух долларов, какие у нас еще оставались, пятьдесят шесть я проиграл.

Поздней ночью набережная была почти безлюдна. Однако немного погодя я заметил мужчину, который бесцельно расхаживал туда-сюда, останавливался и, как и я, смотрел на корабль. Наверно, тоже один из многих потерпевших крушение, подумал я и уже не обращал на него внимания, пока не почувствовал, что он глядит на меня. Страх перед полицией не покидает беглеца никогда, даже во сне, даже когда бояться нечего, – поэтому я тотчас скучливо отвернулся и не спеша пошел прочь, как человек, которому совершенно нечего опасаться.

Вскоре я услышал за спиной шаги. Но продолжал идти не спеша, раздумывая, как бы известить Рут, если меня арестуют. Пастельные дома, которые спали в конце набережной, точно мотыльки в ночи, были еще слишком далеко, чтобы я без риска получить пулю добежал до них и исчез в переулках.

Незнакомец поравнялся со мной. Ростом он был чуть ниже меня.

– Вы немец? – спросил он по-немецки.

Не останавливаясь,