Возлюби ближнего своего. Ночь в Лиссабоне - Эрих Мария Ремарк
– Открывай! Быстро!
Керн развязал пакет.
– Масло! – сказал Леопольд благоговейно.
– Желтое, как подсолнух! – докончил Мёнке.
– Белое масло! Колбаса! Шоколад! – продолжал Леопольд в экстазе. – Смотрите – целый сыр!
– Желтый, как подсолнух, – повторил Мёнке.
Леопольд не обращал внимания. Он выпрямился.
– Сударь! – сказал он повелительно, обращаясь к служащему. – Заберите свою жалкую стряпню и…
– Стоп! – перебил Мёнке. – Не торопись! Ах уж эти австрийцы! Из-за них мы проиграли войну в восемнадцатом! Дайте сюда миски, – сказал он служащему. Он взял миски и поставил их на скамью. Потом расположил всю остальную еду рядом и стал внимательно изучать натюрморт. Над сыром на стене была видна надпись чернильным карандашом, сделанная прежними обитателями камеры: «Все проходит – жизнь уходит!»
Мёнке ухмыльнулся.
– Будем рассматривать овощной суп как чай, – заявил он. – А теперь поужинаем, цивилизованные люди! Что ты скажешь на это, Керн?
– Аминь, – отозвался тот.
– Я приду завтра, Мария. – Штайнер наклонился над спокойным лицом и выпрямился.
В дверях стояла сестра. Ее быстрый взгляд скользнул мимо него. Стакан в ее руке задрожал и тихо зазвенел.
Штайнер вышел в коридор.
– Стой! – скомандовал чей-то голос. Справа и слева от двери стояли два человека в униформе, с револьверами в руках. Штайнер остановился. Он даже не испытывал страха.
– Ваше имя?
– Иоганн Губер.
Подошел третий и посмотрел на него.
– Это Штайнер, – сказал он. – Без сомнения. Я его узнал. Ты ведь тоже узнал меня, Штайнер, а?
– Я не забыл тебя, Штайнбреннер, – спокойно ответил Штайнер.
– Это тебе и не удастся, – захихикал мужчина. – Добро пожаловать домой! Очень приятно снова увидеться. Ты у нас погостишь немного, а? У нас превосходный новый лагерь, со всеми удобствами.
– Представляю себе.
– Наручники, – приказал Штайнбреннер. – На всякий случай, мой милый. Если ты еще раз уйдешь, я умру от разрыва сердца.
Хлопнула дверь, Штайнер поглядел через плечо. Это была дверь той комнаты, где лежала его жена. Сестра выглянула в коридор и быстро втянула голову обратно.
– Ага, – сказал Штайнер, – вот в чем дело…
– Да, любовь! – хихикал Штайнбреннер. – Она даже самых хитрых птичек приводит обратно в гнездышко, на благо государства и на радость друзьям.
Штайнер смотрел на прыщавое лицо с покатым подбородком и синеватыми тенями у глаз. Он смотрел спокойно: он знал, чего ему ждать от этого лица, но это было далеко, как что-то, что его еще не касалось. Штайнбреннер моргнул, облизнул губы и отступил на шаг назад.
– Тебя еще не мучает совесть, Штайнбреннер? – спросил Штайнер.
Тот ухмыльнулся.
– У меня она чистая, голубчик. И становится тем чище, чем больше вашего брата я беру за жабры. Сплю великолепно. Ради тебя, однако, сделаю исключение. К тебе я загляну ночью, чтобы немного поболтать. Увести! – вдруг заорал он.
Штайнер под конвоем спускался по лестнице. Люди, которые встречались им по дороге, останавливались и молча пропускали их. На улице царило то же молчание.
Штайнера привели на допрос. Его допрашивал пожилой чиновник. Он заносил в протокол его показания.
– Почему вы вернулись в Германию? – спросил чиновник.
– Я хотел увидеть мою жену, прежде чем она умрет.
– Кого из ваших политических сообщников вы встречали?
– Никого.
– Лучше скажите мне, пока вас не перевели.
– Я уже сказал: никого.
– По чьему заданию вы очутились здесь?
– У меня нет никаких заданий.
– К какой политической организации вы примыкали за границей?
– Ни к какой.
– На что же вы тогда жили?
– На то, что зарабатывал. Вы же видите, что у меня австрийский паспорт.
– С какой группой вы должны были здесь установить связь?
– Если бы я собирался это сделать, я вел бы себя иначе. Я знал, что делал, когда ехал к моей жене.
Чиновник допрашивал его еще некоторое время. Потом стал изучать его паспорт и письмо, которое отобрали у него при обыске. Он взглянул на Штайнера, потом еще раз перечел письмо.
– Вас переведут сегодня во второй половине дня, – сказал он наконец, пожав плечами.
– У меня к вам просьба, – ответил Штайнер. – Это немного, но для меня в этом все. Моя жена еще жива. Врач говорит, что это может продлиться еще два дня, самое большее. Она знает, что я должен прийти завтра. Если я не приду, она поймет, что я здесь. Я не жду для себя ни сочувствия, ни каких-либо поблажек; но я хотел бы, чтобы моя жена умерла спокойно. Я прошу вас задержать меня здесь на один или два дня и разрешить мне видеться с женой.
– Это невозможно. Я не могу предоставить вам возможность для побега.
– Я не убегу. Палата на пятом этаже, и в ней нет запасных выходов. Если меня приведут туда и будут охранять за дверью, я ничего не смогу сделать. Я прошу не ради себя: я прошу ради умирающей женщины.
– Невозможно, – сказал чиновник. – Это не в моей компетенции.
– В вашей компетенции. Вы можете допросить меня еще раз. И вы можете разрешить мне это свидание. Хотя бы под тем предлогом, что я могу сказать жене нечто важное. Это было бы основанием для того, чтобы охрана осталась в коридоре. Вы могли бы устроить так, что сестра останется в палате, ведь она человек надежный.
– Это все бессмысленно. Ваша жена ничего не скажет вам, а вы ничего не скажете ей.
– Конечно, нет. Она же ничего не знает. Но она умрет спокойно.
Чиновник размышлял, перелистывая бумаги.
– Мы допрашивали вас тогда о группе «Семь». Вы не назвали имен. За это время мы нашли Мюллера, Бозе и Вельдорфа. Вы назовете нам остальные имена?
Штайнер молчал.
– Вы назовете остальные имена, если я предоставлю вам возможность два дня видеться с женой?
– Да, – сказал Штайнер через несколько мгновений.
– Тогда назовите их мне.
Штайнер молчал.
– Вы назовете два имени завтра вечером, а остальные послезавтра?
– Я назову вам имена послезавтра.
– Вы обещаете?
– Да.
Чиновник долго смотрел на него.
– Я попробую для вас кое-что сделать. Теперь вас отведут в вашу камеру.
– Вы не отдадите мне письмо? – спросил Штайнер.
– Письмо? Оно должно остаться в бумагах. – Чиновник нерешительно рассматривал листок. – В нем нет ничего компрометирующего. Хорошо, возьмите его.
– Спасибо, – сказал Штайнер.
Чиновник позвонил и приказал увести Штайнера. «Жаль, – подумал он, – но что же делать? Прояви хоть каплю человечности – сам попадешь в эту чертову мельницу». Он вдруг стукнул кулаком по столу.
Мориц Розенталь лежал в постели. В первый раз за много дней он не испытывал боли. Был ранний вечер, и в серебряно-голубых сумерках парижского февраля зажигались первые огни. Не поворачивая головы, Мориц Розенталь заметил, что
