Возлюби ближнего своего. Ночь в Лиссабоне - Эрих Мария Ремарк

не говорю на идиш.

Галки окружили Керна.

– Идиш? Идиш? Человек…

Керн покачал головой. Трепыхание прекратилось. Движение замерло. Старик спросил еще раз, наклонив голову, оцепенев:

– Нет?

Керн снова покачал головой.

– А-а…

Старый еврей поднял руки до высоты груди, концы пальцев соприкоснулись, и ладони образовали маленькую крышу над сердцем. Он стоял, слегка наклонившись вперед, словно прислушиваясь к зову откуда-то издалека. Потом он наклонился и медленно опустил руки.

Керн и Классман вышли из зала. Дойдя до переднего коридора, они услышали доносившуюся сверху громкую музыку. Это был бравурный марш с ликующим барабанным боем и резкими выкриками фанфар.

– Что это? – спросил Керн.

– Радио. Наверху полицейские казармы. Воскресный концерт.

Музыка неслась вниз по лестнице, как сверкающий ручей; она скапливалась в коридоре и разливалась водопадом через широкие входные двери. Она искрилась, захлестывая маленькую бесцветную одинокую фигуру, сгорбившуюся в темноте на нижней ступени лестницы, этот неподвижный черный комок, маленькое возвышение с неспокойными недоуменными глазами. Это был тот старик, что с таким трудом отошел от окошка. Бессильный и жалкий, он сидел в углу, втянув плечи, подняв колени, словно уже не мог встать, а над ним искрилась и ликовала музыка, пестрые, энергичные праздничные каскады, беспощадные и бесконечные, как сама жизнь.

– Пойдемте, – сказал Классман, когда они вышли. – Выпьем кофе.

Они сели за выносной столик перед маленьким бистро. Керну стало легче, когда он выпил горького черного кофе.

– Где же последняя остановка? – спросил он.

– Последняя остановка там, где умирают с голоду в одиночестве, – ответил Классман. – Тюрьмы. Станции метро по ночам. Мосты через Сену.

Керн смотрел на нескончаемый людской поток, который двигался перед столиками бистро. Проходившая мимо девушка с шляпной картонкой в руках улыбнулась ему. На ходу она еще раз обернулась и бросила ему через плечо быстрый взгляд.

– Сколько вам лет? – спросил Классман.

– Двадцать один. Скоро двадцать два.

– Так я и думал. – Классман помешал кофе. – Мой сын вам ровесник.

– Он здесь?

– Нет, – сказал Классман, – он в Германии.

Керн поднял глаза.

– Это плохо, я знаю.

– Не для него.

– Тем лучше.

– Для него было бы хуже оказаться здесь, – сказал Классман.

– Да? – Керн посмотрел на него несколько удивленно.

– Да. Я бы избил его до смерти.

– Что?

– Он донес на меня. Из-за него я должен был уехать.

– О черт! – сказал Керн.

– Я католик, верующий католик. А мальчишка уже несколько лет состоял в этой молодежной организации при партии. Это называется «старая гвардия». Вы, конечно, понимаете, что мне это не нравилось, и я время от времени говорил ему об этом. Парень становился все строптивее. Однажды он заявил мне, ну прямо как унтер-офицер какому-нибудь новобранцу, чтобы я заткнулся, а то мне будет хуже. Угрожал, понимаете ли. Я дал ему пощечину. Он в бешенстве бросился прочь и донес на меня в полицию. Слово в слово передал всю мою брань в адрес партии для занесения в протокол. К счастью, у меня там был знакомый, который предупредил меня по телефону. Мне пришлось немедленно бежать. Через час за мной пришла рота – и во главе был мой сын.

– Здесь не до шуток, – сказал Керн.

Классман кивнул.

– Ему тоже будет не до шуток, если я когда-нибудь вернусь.

– Может быть, к тому времени у него самого будет сын, который донесет на него коммунистам.

Классман посмотрел на Керна удивленно.

– Вы думаете, это так долго продлится?

– Я не знаю. Я не могу себе представить, что когда-нибудь вернусь обратно.

Штайнер прикрепил значок члена национал-социалистической партии к левому лацкану пиджака с внутренней стороны.

– Великолепно, Беер! – сказал он. – Где вы это достали?

Доктор Беер ухмыльнулся:

– От одного пациента. Автомобильная катастрофа недалеко от Муртена. Я наложил ему шину. Сначала он был осторожен и говорил, что в Германии все прекрасно; потом мы распили с ним пару бутылок коньяку, и он начал бранить всю эту лавочку на чем свет стоит и оставил мне на память свой партийный значок. К сожалению, ему пришлось вернуться в Германию.

– Благослови его Бог! – Штайнер взял со стола синюю папку для бумаг и открыл ее. Там лежали бланк со свастикой и несколько пропагандистских листовок. – Я думаю, этого довольно. На это он обязательно клюнет.

Бланк и листовки он получил от Беера, которому они были по каким-то загадочным причинам присланы из Штутгарта много лет назад. Штайнер принял решение и объявил Аммерсу войну. Беер рассказал ему, что случилось с Керном.

– Когда вы уезжаете? – спросил Беер.

– В одиннадцать. До этого я еще занесу вам значок.

– Хорошо. Буду ждать вас с бутылкой «фандана».

Штайнер отправился. Он позвонил у входной двери.

Открыла горничная.

– Я хотел бы видеть господина Аммерса, – сказал он коротко. – Моя фамилия Губер.

Горничная исчезла, потом вернулась.

– По какому делу?

«Ага, – подумал Штайнер, – это заслуга Керна». Он знал, что Керна ни о чем не спрашивали.

– Партийное поручение, – пояснил он кратко.

На этот раз появился сам Аммерс. Он с любопытством уставился на Штайнера. Тот небрежно протянул ему руку.

– Вы – Аммерс?

– Да.

Штайнер отвернул лацкан пиджака и показал свой значок.

– Губер, – заявил он. – Я по партийному делу. Мне надо вас кое о чем спросить.

Аммерс тоже встал по стойке «смирно» и поклонился.

– Пожалуйста, входите, господин… господин…

– Губер. Просто Губер. Вы знаете – уши врага повсюду. Враг не дремлет. Враги повсюду.

– Я знаю! Большая честь для меня, господин Губер.

Штайнер рассчитал верно. Аммерсу и в голову не пришло заподозрить его. Послушание и страх перед гестапо слишком глубоко засели в нем. И даже если бы он что-то заподозрил, в Швейцарии он был бессилен против Штайнера. У Штайнера был австрийский паспорт на имя Губера. Насколько он был связан с немецкой организацией, никто не мог установить точно. Даже немецкое посольство, которое было информировано далеко не обо всех тайных пропагандистских мероприятиях.

Аммерс провел Штайнера в гостиную.

– Садитесь, Аммерс, – сказал Штайнер и сел сам в кресло Аммерса.

Он полистал в папке.

– Вам известно, Аммерс, что в работе за границей мы придерживаемся одного основного принципа: абсолютная тайна.

Аммерс кивнул.

– Этого мы ожидали и от вас. Бесшумной работы. И вот нам стало известно, что из-за какого-то эмигранта вы поднимаете ненужный шум!

Аммерс подскочил на своем стуле.

– Этот негодяй! Он довел меня до болезни, сделал посмешищем, этот мерзавец…

– Посмешищем? – прервал его резко Штайнер. – Публично? Аммерс!

– Не публично, не публично! – Аммерс видел, что совершил ошибку. Он почти заговаривался от возбуждения. – Я хотел сказать, только перед самим собой!

Штайнер просверлил его взглядом.

– Аммерс, – сказал