Флора Шрайбер - Сивилла

Ознакомительная версия. Доступно 15 страниц из 94

Подавая кофе, Сивилла подумала: «Я могла бы полюбить этих детей, я, у которой, видимо, никогда не будет собственных».

— В тебе все еще можно разглядеть маленькую девочку, — заметил Рамон.

Да, подумала Сивилла, эта маленькая девочка, точнее, эти маленькие девочки оставались здесь, хотя их время давно прошло.

Разговор обратился к книгам, музыке и религии.

— В свое время у меня был весьма странный набор религиозных представлений, — призналась Сивилла. — Теперь с этим покончено.

Про себя она подумала: как хорошо, что эта Нэнси с ее ярыми антикатолическими настроениями исчезла. Нэнси никогда не смирилась бы с католиком Рамоном и не позволила бы подружиться с ним. Теперь разница в убеждениях не отделяет Сивиллу от Рамона.

Рамон включил радио, чтобы послушать новости с рынка ценных бумаг. Диктор рассказывал что-то о показаниях психиатра по делу об убийстве.

— Complejos Аmericanos, — раздраженно бросил Рамон. — Люди, у которых есть реальные проблемы, не нуждаются в том, что вы называете психиатрией. Латиноамериканцы и европейцы не увлекаются этой глупой роскошью психиатрии, как делаете вы, американцы.

Молчание.

— Ты на что-то сердишься, cara? Я чем-то обидел тебя?

— О нет, Рамон.

Она взглянула на его темные волосы, на сверкающие глаза. Complejos Аmericanos. Американские комплексы? Как мало он понимает в этом! Ему никогда не понять переживания, которые осложняли ее существование.

Сивилла встала из-за стола и склонилась к камину.

— Октябрьские дни бывают холодными, — сказала она, разжигая огонь.

— Позволь помочь тебе, cara, — предложил он, вставая на колени рядом с ней.

Она думала: «Я хочу заниматься с ним любовью. Хочу иметь от него ребенка. Если бы только я могла! Но я боюсь. Восемь недель моих страхов заставили бояться и его. Мы обнимались и целовались, но это все. Я хочу большего, и я должна получить большее».

Откликаясь на ее невысказанные желания, Рамон стал ласкать ее. Она прижалась головой к его груди. Он крепко обнял ее и сказал:

— Я измерял, когда у меня была эрекция. Семнадцать сантиметров. Неплохо?

Сивилла нервно улыбнулась и вспомнила, что привыкла думать, будто любовь ранит. Что когда люди любят тебя, они бьют тебя и запихивают в тебя фонарики и бутылочки. Она тут же отбросила эти мысли как относящиеся к эре, когда она еще не могла найти примирения с прошлым.

— Cara, я хочу тебя, — страстно пробормотал Рамон.

— Нет, Рамон, — ответила она, все еще содрогаясь от желания, и высвободилась из его объятий.

Он вновь притянул ее к себе и начал торопливо расстегивать молнию на платье. Сивилла покачала головой, застегнула молнию и перебралась на диван.

— Я люблю тебя, Сивилла, — сказал он.

— Я тоже люблю тебя, Рамон. И потому я говорю «нет».

— Но я не понимаю, — запротестовал он.

— Я знаю, что ты не понимаешь, — ответила она. — Я боюсь.

— Боишься меня, Сивилла? — удивленно спросил он. — Я люблю тебя.

— Я тоже люблю тебя. Но у меня есть основания бояться.

Рамон взглянул на нее одновременно с недоумением и нежностью. Стремясь достичь своей цели, он в то же время был готов защитить Сивиллу от ее страхов. Он тихо сказал:

— Возможно, сегодня неподходящее время.

Он надел пальто и подошел к двери.

— Завтра вечером, — сказал он. — Опера. Я позвоню тебе в шесть. Сначала мы пообедаем где-нибудь, где еще не были.

Он поцеловал кончики ее пальцев и вышел.

Когда за ним закрылась дверь, Сивилла подумала: что, если он больше не вернется? А что, если он вернется?

В следующее воскресенье Сивилла и Рамон прогуливались по Центральному парку. Камень, мимо которого они проходили, напоминал Сивилле о ее устойчивости. Голые ветви деревьев напоминали ей о сброшенной шелухе. Сказать, сколько из ее «я» успели слиться вместе, было так же трудно, как сосчитать шуршавшие под ногами листья.

— Ты тихая сегодня, mi amor [13], — заметил Рамон.

— Я размышляла об опавших листьях и о неколебимости этого камня, — ответила она.

— Моя малышка поэтична, — заметил он.

— В детстве я писала стихи, — призналась Сивилла.

Рамон предложил покататься в коляске, запряженной лошадьми.

— В конце концов, — пошутил он, — я гость в вашей стране.

Когда они тронулись с места, Рамон достал из кармана небольшую коробочку, завернутую в белую бумагу и обвязанную голубой ленточкой.

— У меня есть кое-что для тебя, — сказал он, раскрыв коробочку.

У Сивиллы захватило дух, когда он достал из коробочки кольцо с бриллиантом и рубином и надел ей на палец.

— Мы недолго будем ходить обрученными, — сказал он. — Мы сразу поженимся. Ты поедешь со мной в Боготу к моим детям. Потом мы вернемся в Штаты вместе с нашей семьей. Ты довольна?

Разрываемая противоречивыми чувствами, Сивилла молчала. Этих детей она хотела, кажется, даже больше, чем самого Рамона. Если бы она стала их матерью, она была бы добра к ним, ограждала бы их от всего того, что довелось испытать ей. Все, что еще недавно казалось совершенно недостижимым, оказалось доступным, как это кольцо, которое надел ей на палец Рамон.

— Ты ничего не говоришь, — встревоженно заметил он. — Почему ты молчишь?

Некоторое время был слышен только стук копыт.

— Мы ненадолго задержимся в Боготе, — объяснил Рамон. — Ты не успеешь почувствовать тоску по родине.

Какую тоску по родине? Она была готова отправляться прямо сейчас. Ей хотелось выйти замуж за Рамона, помогать ему растить детей.

— Мне нужен ответ прямо сейчас. У нас очень мало времени, cara, — умоляюще проговорил Рамон. — Дети не могут ждать. Им нужна мать.

Конфликтующие эмоции все еще не позволяли Сивилле хоть что-то ответить. Рамону она казалась серьезной, погруженной в раздумья. Она приоткрыла рот, словно желая что-то сказать, и вновь стиснула губы.

— С тобой все в порядке? — встревоженно спросил Рамон.

Сивилла начала дрожать. Она боялась решительно менять свою судьбу.

— Ты должна ответить «да», — настаивал Рамон. — Это «да» я вижу в твоих глазах уже много недель.

Наконец Сивилла произнесла тихим, срывающимся голосом:

— Я люблю тебя, Рамон. Я хочу выйти за тебя замуж и помогать растить твоих детей. Но я не могу.

Сбитый с толку, он воскликнул:

— Почему? Кто может помешать нам?

Сивилла молчала. Она не могла сказать ему, что, хотя не существовало мужа или любовника, который встал бы на их пути к счастью, им могли помешать другие люди. Рамон высмеял бы ее, если бы она призналась ему в том, что у нее расщепление личности. Он был таким же, как весь остальной не понимающий ее мир. Можно рассказывать людям о любых других болезнях, даже о других душевных болезнях, но эту она должна таить от всех, кроме нескольких человек.

— Твой ответ, cara?

— Дай мне время, Рамон, — попросила Сивилла.

— У нас нет времени, Сивилла. Это нужно сделать сейчас. Детям нужна мать. Я хочу, чтобы матерью им стала женщина, которую я люблю.

«Время, — с отчаянием подумала Сивилла. — Время всегда наносило мне предательские удары». Вслух же она спросила:

— Но почему мы не можем подождать?

— Неужели ты не понимаешь? Мне не присудят детей, если у меня не будет жены. И я не могу привезти их сюда жить, если у меня не будет жены-американки.

Содержание сказанного Рамоном стало вдруг пугающе ясным. Ему нужна была мать для детей, но она должна быть американкой без комплексов. Кто будет воспитывать этих детей? Не одна Сивилла, а Пегги, Марсия, Ванесса, Мэри, Майк и Сид. Рамон никогда не понял бы этого.

— Это нужно сделать сейчас, — выпалил Рамон.

Эти «другие» находили внутри ее свое место. Она выздоравливала. Однако, несмотря на то что она достигла порога, она еще не переступила его. Подарок в виде отрезка времени мог бы спасти эту любовь, но Рамон ставил ей ультиматум: сейчас или никогда.

— Выходи за меня замуж. Ты можешь остаться здесь. Я съезжу и привезу детей, — предложил Рамон.

— Рамон, это бесполезно, — в отчаянии ответила Сивилла. — Я просто не могу выйти за тебя.

— Почему, бога ради? — воскликнул он.

— Я не могу, — повторила Сивилла.

Отвернувшись, она стала смотреть в окно, борясь с чувством отчаяния. Потом она сняла кольцо, положила его в коробочку и вернула ее Рамону.

— Загадочная женщина, — сердито бросил Рамон. — Расскажи мне о причине этой таинственности, иначе я уйду. Ты никогда меня больше не увидишь. — Его гневный тон тут же сменился нежным. — Если речь идет о чем-то серьезном, о чем-то тяжелом, ты можешь рассказать мне. Я люблю тебя, Сивилла. Я выслушаю тебя.

Прежняя установка «не смей рассказывать» вновь давила на Сивиллу. Но даже не решаясь рассказать, она не бежала от правды о себе, как это бывало в прошлом. Для Рамона она действительно была загадочной женщиной, однако все эти годы анализа привели к тому, что она перестала быть загадкой для себя. Ее подсознание было открыто, прозрачно для нее, в то время как для большинства людей оно оставалось тайной за семью печатями. Ее подсознание было раскрыто для нее так, как, пожалуй, не было раскрыто ни для кого.

Ознакомительная версия. Доступно 15 страниц из 94