Наталия Слюсарева - Мой отец генерал (сборник)

Ознакомительная версия. Доступно 16 страниц из 103

Благоверным людям страждущия страны нашея Российския во всех тяжких обстояниях их подаждь, Господи, на безбожническая козни крепость, от глада, губительства и междуусобных браней, благочестия же во Отечестве нашем возставление и многая лета. Многая лета (трижды)».

Так и не могу припомнить точно, когда произошла наша встреча. Мне представляется, что впервые я встретилась с тобой, когда мне уже стукнуло восемнадцать лет и соседка, которой накануне исполнилось двадцать четыре года, почиталась мною как глубокая старуха.

Восемнадцать лет – пронзительный возраст, который так легко выкликать на всех перекрестках земли, под пронзительных же соловьев с упругими молодыми гортанями. Не высматривая малых птиц в листве в силу их невзрачности, зато вовсю ими заслушиваясь, я проводила много часов на облупленных деревянных скамейках в поленовских двориках Замоскворечья.

В один такой послеполуденный час, где-то рядом с Третьяковкой, с сигаретой – первые колечки дыма – между пальцами, точнее, между средним и безымянным левой руки (особый шик), я крутила-вертела случайный журнал с явившимся вдруг перед моими глазами твоим изображением. Внезапно. Ты – в русском костюме государева и «Белыя Руси» слуги – рынды, топорик вместо опахала, в парчовом узорчатом кафтане. Шапочка оторочена соболем. Высокий, твердый, шитый жемчугом воротник, на ногах ладные сафьяновые сапожки. (Костюм шился для бала-маскарада в Лондоне, в Уайтхолле, в 1912 году, и произвел большой фурор.)

В журнале о тебе – ни слова. В конце шестидесятых о князьях Юсуповых, Голицыных, Шереметевых в московских переулках даже и не шептались. Вас тут не было. Попросту, «здесь не стояло». Твой портрет сгодился редакции – проиллюстрировать им исторические хроники ХVII века, соколиные охоты времен царя Алексея Михайловича.

...В мягких сапожках. И поныне на Руси, по нефам, пишут по-сырому княжичей в эдаких сапожках.

Я встретилась с тобой, но мы так и не встретились взглядом. С немелованного листа ты смотрел куда-то вдаль (по всему видно, привык позировать придворным живописцам и фотографам), даже не прозревая своей судьбы, поверх всего, всяческих барьеров. Поверх меня в первую очередь. Я же наткнулась. Налетела на мину. Подорвалась. Взлетела, подброшенная тем взрывом куда-то вверх, взметнув фонтанчик нагретой замоскворецкой пыли, задохнувшись твоей – соколиным ударом – молниеносно сразившей меня красотой, и опустилась на ту же неказистую скамью, сколоченную из пары досок, зализывать раны на долгие годы. На очень долгие годы.

Мы так и не встретились взглядом. Это горе я унесу с собой с земли. Тебе же, с тех замоскворецких трелей, оставалось еще два года жизни на чужбине. Да и чем нам мериться? Ты – высокий князь, ...надцатая ветвь могучего ствола, чьи корни из семьи пророка. Я – нечто без роду без племени, с генеалогического кустарника, не выглядывающего дальше соседней ветки «бабка – дедка». И чему тут удивляться? Ты – сам свидетель, как посекли Россию. И скажу тебе только, что дуб Волконского, по какой дороге вокруг него ни езжай, не зеленеет...

Случайные прохожие ничего не заметили. Сидела девушка на скамейке и что-то читала. Внешне все выглядело очень пристойно. Ты полежал на моих коленях, и я докурила начатую сигарету. Очень скоро я поднялась со скамьи, оправила платье и повела себя по Ордынке, как репинского бурлака бечевой, к подземке и... домой.

В своей комнате я спрятала тебя, старательно вырезав по краям из журнала, в коробку из-под обуви, в которой уже хранились мои кумиры. Глянцевые фото из серии «актеры зарубежного кино». Я подложила тебя к ослепительно недосягаемому Жерару Филипу, смуглявому цыганистому бродяге Радж Капуру, Иву Монтану в рубашке с закатанными рукавами, который тогда мне уже казался староват... был кто-то еще. Но ты превзошел всех.

Ты поразительно красив. Поразительно. Глаза – во столько-то карат. А какой блеск, какова чистота этих светоносных опалов, отсверкивающих венецианскими голубыми огнями, – щедрый дар твоей матушки.

Зинаида Николаевна Юсупова – Сияние, как прозвали ее при дворе, – слыла одной из красивейших женщин своего времени. «Моя мать была очаровательна, – описывал ее Феликс в своей книге T e lost Splendor („Утраченное великолепие“), – со стройной талией, тонкая, грациозная, с очень темными волосами, смуглым цветом лица и голубыми глазами, блестящими, как звезды. Она была не только умна, образованна, артистична, но и исполнена самой обаятельной, сердечной доброты. Ничто не могло сопротивляться ее очарованию».

Другой современник с авторитетом непререкаемого правдолюбца вспоминал:

«Казалось, она задалась целью всякого обворожить и очаровать, и всякий, кто к ней приближался, невольно подпадал под ее очарование. Очень приятное лицо с очаровательными светло-серыми глазами, которые она то прищуривала, то как-то особенно открывала, улыбаясь при этом прелестным маленьким ртом. Стройная фигура и рано поседевшие волосы придавали ей впоследствии вид напудренной куколки...» (Л. Н. Толстой «Автобиографические записки»).

Красота на окружающих действовала по-разному. Португальской инфанте, наблюдавшей ее на приеме, в платье, расшитом драгоценными камнями и жемчугом, Юсупова казалась византийской императрицей древних времен, слуга-арап каждый раз при ее появлении падал ниц, как перед божеством, а некий бедняга офицер, совсем потерявший голову от страсти, как-то въехал верхом к ним в гостиную и, подняв лошадь на дыбы, бросил букет цветов под ноги хозяйке. Разумеется, то было его первое и последнее свидание с Зинаидой... Кто ее только не рисовал!..

Вот именно, «на скамейке» – не стало нашим первым свиданием. В самый первый раз я увидела тебя зоркими глазами Валентина Серова, в той же Третьяковке. Оттого-то ты мне и не показался, что меня опередил художник, более благосклонный к твоей матушке в силу ее обаяния и чарующего смеха, тебя же выставивший обыкновенным, самовлюбленным графчиком, с отменно выписанным любимцем мопсом на руках («Портрет Ф. Ф. Юсупова-младшего» в Архангельском).

Звездный мальчик. Несносный. Кусающий гувернанток за пальцы, направляющий пожарный шланг в городскую толпу, на потеху себе и своим мопсам. «Если Фелюнчик будет пай-мальчиком, мама привезет ему из Парижа подарок... лошадку».

Положа руку на сердце, в младенческие годы ты был невыносим. Кажется, одна только выжившая из ума ваша прабабка любила тебя за то, что ты единственный из детей, кто охотно брал из ее бонбоньерки угощение – заплесневелый шоколад.

У моего военного отца с генеральскими погонами и нашивками летчика было удивительно развито чувство прекрасного. Его тянуло в красивые места – парки, цирки, рестораны. Мы – завсегдатаи ресторана «Савой» на Рождественке, где в бассейне с подсветкой, подплывая к поверхности воды за крошками, лениво плавают довольные зеркальные карпы. Мы выезжаем в Архангельское на целый день. Манящая, уводящая к прохладе водоемов зелень. Часто белеющие среди стриженых газонов Минервы и Адонисы. Твой прапрадед Николай Борисович Юсупов, истовый собиратель tout beau, вывез из Европы порядочное таки количество мраморных, в прожилках, статуй для украшения парка. Вечером по возвращении из Архангельского душа требует еще красоты, и мы, разбудив проигрыватель, заставляем его крутить для нас иноземные (с заносчивым грифом «Columbia») пластинки Александра Вертинского, «котогый, чудно кагтавя», поет нам жалостные песни «пго чужие гогода».

В пору своих интернациональных командировок в Китай мой отец встречался с Вертинским в Шанхае, в конце тридцатых. Зная своего отца, я абсолютно уверена, что они закатывали пиры и пирушки, хотя вполне вероятно, что и общались под официальный черный байховый чай с лимоном в массивных серебряных подстаканниках. Все-таки Сталин`s times. Лучше бы, конечно, с пиром.

К сожалению, мой во многом талантливый отец не вел дневника, упоминая только в разговорах, что Вертинский так страстно стремился на Родину, помогал фронту медикаментами, писал прошения, что Сталин наконец разрешил певцу вернуться в СССР в 1943 году. Не менее талантливый Александр Вертинский, делая записи за границей, оставил свои впечатления о встречах во Франции с князем Ф. Юсуповым-младшим: «...высокий, худой и стройный, с иконописным лицом византийского письма».

«Боже, какой ужас! Какой худой! Выбросить его в окно» – реплика старшего брата на рождение Феликса.

Нестеровский отрок, ступающий по облитым луной полянам Архангельского. В детстве страдал лунатизмом. Играл в лунный теннис со статуями в парке. Слуги снимали спящего с высокой террасы и относили в кровать, матушка проводила рукой по мягким волосам и целовала. Золотое сечение проявляется на этих линиях лба, затылка, подбородка. Переплавленное золото Византии – в молодое русское вино. Четвертый Рим – и иному не бывать!

Ознакомительная версия. Доступно 16 страниц из 103