Построение квадрата на шестом уроке - Носов Сергей Анатольевич

Мой профессор-стиховед тоже, как видно, был в курсе хотя бы того, что при эксгумации необходима комиссия и фотограф.

Я не могу поверить, что мы с моим профессором-стиховедом знали об эксгумации больше, чем герой недавних новостей – некий молодой следователь, который выкопал – будто бы по указанию начальства – чей-то труп, воспользовавшись услугами гастарбайтера… И принес его (то есть труп) к себе на работу! Потому что в морг без документов труп не хотели принимать! И несчастный труп в мешке продолжал разлагаться у него в кабинете… Пока соседи-арендаторы ни всполошились. Начальство ссылается теперь на неопытность следователя.

Что же это за следователь такой? Даже мой профессор знал, что могилы просто так не раскапывают!

Может быть, процедура эксгумации упрощена? Но ведь не приняли же покойника в морг… Значит, не все так просто!

У нас, конечно, много чего происходит, не на все внимание обращаешь. И эту бы новость забыл, как прочие забываю… Но не выветривается из головы, уже несколько дней прошло, а все она у меня в голове… Тут ведь личное есть.

Я!.. Я – знал, а он, значит, – нет?

Мой профессор-стиховед Дмитрий Дмитриевич знал, а он, значит, – нет?

Не понимаю.

Не могу понять.

Аргумент

Теща плачет: кошку украли. Что украли, убеждена, – далеко не отходила от дома. Красивая, пушистая…

Я успокаиваю: не блокадное время же. Значит, несомненно, хотя бы жива.

Не сильный аргумент, сказать по правде.

По случаю объявления безвиза для Украины (2017, июнь)

Стало быть, в Европе русская речь зазвучит еще сильнее. Сдается мне, украинцев будут принимать за русских – так же, как когда-то русских принимали за поляков.

А вот:

Володя. Рюрик, пожалуйста, купи билет. В счет будущих премиальных. Потом вычтешь. Ты же дома, а я не дома, я так не могу, мне ничего не надо.

Рюрик. Не расстраивайся. Нас все равно принимают за поляков.

Володя. Приятно слышать, Рюрик.

Рюрик. Здесь очень много поляков.

Володя. Утешил. Купи билет.

Рюрик. Я бы тоже мог быть поляком.

Володя. Ты берендей.

Рюрик. Да. Но мой папа мог бы быть настоящим поляком.

Пауза.

Володя. У твоего папы… был выбор?

Рюрик. Выбор был у моей мамы. Ее первый жених был поляком, но она предпочла другого.

Володя. Твоего папу?

Рюрик. Да, но если бы она вышла за поляка, мой папа был бы поляком.

Володя. Только он был бы не твоим папой.

Рюрик. Почему?

Володя. Потому что твой папа другой.

Рюрик. А был бы тот.

Володя. Он бы не был твоим папой, неужели не ясно?

Рюрик. Да почему же?

Володя. Потому что не твой папа.

Рюрик. Но мама моя.

Из пьесы «Берендей»

Гуманитарное

К слову «человек» рифм, как известно, не очень много; «чебурек» – одна из самых очевидных, но, конечно, это довольно специальная рифма, для широких ассоциативных движений малопригодная. Наиболее эффектным сближением человека и чебурека мы обязаны Вознесенскому:

Это росло у Бориса и Глеба, в хохоте нэпа и чебурек. Во поле хлеба – чуточку неба. Небом единым жив человек.

Понятно, что появление чебурека тут обусловлено исключительно рифмой. Однако яркость выражения общегуманистического пафоса эту фатальную ненатуральность в известной мере оправдывает. Ибо это поэзия. Но если в поэзии человек с чебуреком сочетаются всегда искусственно, в реальной жизни нашей все гораздо проще и натуральнее.

Сейчас у того повара из чебуречной исследуют состояние психического здоровья. А вот санитарную карту, интересно, у него проверяли когда-нибудь?

Никто не ответит

А вот был у меня недавно разговор с молодыми людьми – пустой такой и вне всякой связи с политическими событиями; и узнал я из этого разговора, что мои собеседники (высшее образование, знание языков) никогда не слышали выражения «Кровавое воскресенье». Дата 9 января им ни о чем не говорит (один поторопился ляпнуть: «Рождество?» – но тут же сам засмеялся). Ну и фамилия Гапон – тоже. «Этого вообще никто не знает!» – было мне сказано. А если я не верю, советовали спросить, кого хочу, и никто не ответит.

Долой «озвучить»!

Кажется, я последний, кого раздражает глагол «озвучить». В значении «изложить», «выразить», «поведать». Думал, привыкну – не получается. Раньше «озвучивали» только при кинопроизводстве – голосом и шумами. Это и зафиксировал Ожегов. Теперь шире берем: все и везде бесконечно озвучиваем. Заявления, угрозы, идеи, принципы, предложения, помыслы, мысли. Вот уже и философы озвучивают концепты. А домохозяйка Тамара Петровна, всем недовольная, готова озвучить проблему.

Будем последовательны. В результате всего этого должна непременно получаться «озвучка».

И где же наши «озвучки»?

По гуглу «озвучка» – 48 900 000. Много, конечно. Но смысл? Все это почему-то только в одном значении: по-старомодному в кино-аудио-производственном.

«Озвучка» хороша в смысле широком.

В смысле «мысль изреченная».

«Не ходи по книгам!»

Вчетвером – Крусанов, его жена Наташа, Курицын и я – идем по улице Союза печатников. Помойные баки стоят, а рядом груды книг, в основном собрания сочинений – Пушкина, Тургенева, Толстого, Диккенса, Томаса Манна… – тома, тома, тома… А еще техническая литература, книги по биологии… Целая библиотека. Две фигуры отбирают себе что-то. Кто-то просто стоит и смотрит. Девочка лет шести направляется к фолианту с кактусом на обложке, мать кричит ей: «Не ходи по книгам! Разве ты не знаешь, нельзя по книгам ходить!»

Отошли от этого места – Курицын говорит:

– Вот и нас так.

Наташа (помолчав). Ты тоже об этом подумал?

Носов (помолчав). Мы все об этом подумали.

Крусанов (без паузы). Писателя черви дважды едят.

А рядом дом, в котором был когда-то книжный магазин «Гренада», и специализировался тот магазин аж на поэзии. А еще в нем был отдел «Подписные издания», и раз в месяц в урочный час – почему-то ближе к ночи – собиралась у входа толпа, отмечали свои номера в длинной очереди на все те же подписные издания. Были жутким они дефицитом, даром что выходили стотысячными тиражами…

А еще мне вспомнилось, как в хмурый ноябрьский день стоял я в «Гренаде» у прилавка и читал стихотворение, как сейчас помню, Александра Еременко «В густых металлургических лесах…», держа в руках, кажется, альманах «Поэзия». Вдруг входит в зал продавщица и говорит: «Брежнев умер».

Услышав мой мемуарий, Курицын оживился и стал по памяти читать «В густых металлургических лесах…»

Час назад все мы жаловались друг другу на плохую память.

Слишком далеко зашли. Не выпить было нельзя.

Проскочив конференцию

Заскочил в «Звезду», там шла конференция по Довлатову; не остался.

А ведь я в «Костре» работал на том же месте, что и Довлатов, только через несколько лет после него. Оба были литературными сотрудниками. Сахарнов, Верховский, Орлов – это все его персонажи, я их знал живыми, реальными, невыдуманными. Плюс Воскобойников еще… Они рассказывали о Довлатове, охотно вспоминали о нем. Верховский на субботнике нашел копию довлатовского письма, тот кому-то возвращал рукопись – Верховский показывал всем, читал, умилялся (потом выбросил). «За этим столом Довлатов пил портвейн…» Довлатов умер, а герои его книг живут и продолжают им недописанное.

На излете «Литератора» я нескромно вклинился в дискуссию о том, как Довлатова издавать, менять ли фамилии или нет. Написал о принципиальной незавершенности его книг (пока живы герои). Допустил, что герои («в порядке бреда») могли бы собрать научную конференцию по изучению творчества своего автора.