Мера пресечения - Владимир Анатольевич Добровольский
— Вы мне это бросьте! — погрозила ему пальцем Муравьева. — У вас тут безобразия творятся, самовольничаете, черт вас побери, я бы еще не так выразилась, не будь здесь Частухина! На этом закончим, учить вас не стану, вы ученый, сами знаете, где лево, а дальше, если повторится, буду с вас шкуру драть! У меня до первого командировка, доложите Частухину о принятых мерах. Пошли, Ростислав Федорович, — подала она знак рукой. — Хватит воду в ступе толочь.
Про эти фиктивные отзывы из отпусков она, как видно, упомянуть забыла.
Но уже пошли-таки, вышли за ворота; сразу за цехом начинался сквер, серый, пепельный, голый вблизи и зеленоватый вдали: распускались почки.
— Девчонкой я была сентиментальна, — сказала Муравьева, вглядываясь в эту дальнюю, слабую прозелень. — Весна, мечты, порывы… Увлекалась поэзией… А ты, Славик? Нет, наверно? Ты ж технарь!
— Я больше техникой, да, — виновато признался он.
Она усмехнулась:
— Гоголя проходили! Толстого тоже? Эх вы, технари, подстриженная под НТР интеллигенция! А я вот по старинке: читаю, размышляю, — сказала она задумчиво. — Делаю выводы. В молодости меня прельщал красивый слог, изящество, гладкость. А это, Славик, зачастую уводит автора от главной мысли. Чудо Толстого в том, что он последовательно проводил свою стратегию. Для него на первом месте что?
— Образность, — сказал Частухин и не угадал.
— Смысл! — поправила его Муравьева. — А не форма. Писал, как думал, работал без утюга. Утюг уничтожает аромат жизни, милые складочки, примятости, без которых блекнет реальность.
Шли по весеннему скверу.
Муравьева была не инженер, и с ней трудно было разговаривать.
— Всякое приглаживание, приукрашивание — камуфляж, обман, — сказала она. — Когда женщина пользуется косметикой, гримируется, то по-своему лжет.
Он вдруг спросил:
— А вы? Никогда не лгали?
— Ты, Славик, ненаблюдательный, — усмехнулась она. — Я косметикой не пользуюсь.
— Не о косметике речь, — сказал он.
— А-а! Вообще? Никогда! Заблуждалась. Ошибалась. Но не лгала, не умею, — проговорила она твердо.
Он подумал, что эта весна, зеленоватый туман вдали, спутница, к которой привязан крепкой служебной нитью, — награда ему за те полтора года в больницах. Он подумал, что, раз Муравьева противится его переходу на другую работу, значит, так нужно.
— Косметика, Славик, средство испытанное, но не для нас, — сказала она, когда подошли к административному корпусу. — Косметикой министерство не охмуришь. Там дяди сидят сурьезные, бывалые, видалые. На что, спросят, претендуете? На роль головного предприятия? Выкладывайте, потребуют, ваши аргументы, вашу визитную карточку. Если в ней один глянец, разговаривать не станут, погонят нас как миленьких. Наша визитная карточка, Славик, производительность, себестоимость, номенклатура, плановые накопления. Без этого соваться в министерство — людей смешить. Ты уясняешь ситуацию?
Он уяснял.
— С расценками, Антонина Степановна, идти на уступки нельзя.
— Умница! — похвалила его Муравьева. — Уясняешь. Вся загвоздка в Хухрии. Даст план — будет у нас визитная карточка.
— Но не любой ценой!
— Какой ценой, это мы не станем предугадывать. У меня к тебе единственная просьба, — ласково взглянула на него Муравьева. — Вытянем полугодие — тогда доругаемся с Хухрием. Выдадим ему сполна по прейскуранту. Потерпи, Славик.
Он промолчал.
— Я еду в Речинск, — как бы между прочим сообщила она. — Недельки на две. И пускай Хухрий пока шурует. Дай ему свободу. И с расценками пока не прижимай. Договорились?
Это было неприятно ему.
— Ну, если настаиваете… А что в Речинске? Почему так часто?
Муравьева шепнула, но как шепчут артисты на сцене — громко:
— У меня там любовник!
Она, возможно, шутила и, повторяя шутку, еще несколько раз ездила в тот же Речинск, на фабрику рекламных изделий, а он по-глупому возненавидел этот городок и сам дивился своей глупости.
20
Когда ей предложили директорство на комбинате, у нее не было выбора: чирикать в таких случаях не рекомендуется.
Она не чирикала.
То, что произошло с ней, изредка происходило и с другими, причем тогда она сама советовала пострадавшим не чирикать, а браться за дело, которое им дают, и на деле доказывать, чего они стоят.
Работы, какой бы то ни было, она не боялась и не считала себя специалистом узкого профиля; ее и прежде перебрасывали с участка на участок — в несхожих областях руководящей деятельности, и всюду она справлялась и знала, что справится, а за высокими постами не гналась.
Карабкаешься по крутому склону на гору, пыхтишь, выкладываешься до предела, но вот — неосторожный шаг, коварный подвернулся камешек, скользкий, и — кувырком вниз, напрасные труды, начинай сызнова, и больно — с такой высоты, досадно, разумеется. Она умела это перебороть.
И еще умела держаться несгибаемо под обстрелом косых или злорадствующих взглядов.
Обстрел вели преимущественно те, кому она в свое время вправляла мозги за беспринципность, за бесхозяйственность, или те, кто не соприкасался с ней по службе; а сослуживцы, младшие и старшие, жалели ее: ни за что погорела.
Один самый рьяный ее критик, который тоже в свое время вправлял ей мозги и от которого немало зависела мера ее теперешнего наказания, встретившись с ней на улице вскоре после случившегося, так и сказал:
— Несчастный случай, Антонина Степановна. Отнеситесь философски.
От него зависело смягчить наказание или оставить в силе, и не смягчил, но руку ей жал вроде бы душевно.
— Авария по вине водителя, — уточнила она.
— Именно, — кивнул он, а руки ее не отпускал: душевная щедрость, которой прежде за ним не замечалось.
— Водители говорят, что раз в жизни либо ты наедешь, либо на тебя наедут, — сказала она.
— А госавтоинспекция такой фатализм отвергает. Не уверен — не обгоняй. Как только у нас с вами созревает убеждение, будто нам все дозволено, мы теряем право быть в авангарде. Мне жаль, Антонина Степановна, что ваше новое назначение не полностью будет соответствовать вашим творческим возможностям. — Он потряс ее руку и теперь уж отпустил.
— Мое назначение остается прежним, — сказала она. — Служить народу.
А он сказал, что в этом не сомневается и желает ей добра и успехов. Она поблагодарила его, но про себя чертыхнулась: надо влопаться в аварию, чтобы расщедрился на добрые пожелания.
Тех, которые обстреливали ее злорадными взглядами, она попросту игнорировала, а сочувствующих, сокрушающихся, пускающих слезу при расставании успокаивала: «Мы солдаты. Нам не привыкать».
Слухи о ее служебном перемещении быстро распространились по городу и докатились до свекрови, которую невестка отнюдь не баловала доверительной информацией.
— Вас, Тонечка, можно поздравить? — спросила свекровь.
Ехидства в этом не было, как не было и наивности, — бывшая певица, достойная представительница артистического мира, не путала белое с черным и, видимо, чего-то недослышала, а допытываться у соседских балаболок, ведущих дворовые пересуды, стеснялась, поскольку
