Мера пресечения - Владимир Анатольевич Добровольский
«Могла бы и не угадать, — подумал он, — потому что люди, несмотря на свой многовековой опыт, очень мало знают о любви, толкутся на одном и том же, меряют ее по своим куцым стандартам, сопоставляют с вечными эталонами, а она стандартами не меряется, у каждого своя, особенная: любовь-мечта, любовь-привычка, радость, горечь, сострадание, поклонение — десятки, сотни разновидностей, из которых и во мне кое-что ужилось, вроде бы несовместимое».
Он говорил себе, что нужно отбиваться, защищаться, но вместо этого все время подставлялся под удары и успокаивал себя: придет еще его черед.
Он успокаивал себя: удары-то пустячны, такими с ног не свалишь, напрасно морщился В. И., когда гремело где-то вдалеке.
А въедливый судья с печатью скучающей незаинтересованности на лице допрашивал очередную свидетельницу, допытывался, долго ли проработала в цехе Хухрия.
Таких свидетельниц было много, и отвечали они по-разному, то неуверенно, то без запинки, но все с опаской, словно бы судья устроил им экзамен, проверял их памятливость, а им никак нельзя было спутать даты, ошибиться, и эта, очередная, свидетельница тоже глядела на судью с испугом, комкала в руках платочек, боялась провалиться на экзамене.
Так же скучающе судья спросил у нее, где получала зарплату, и это вовсе привело ее в замешательство, потому что получала там, где выдавали, а выдавал Хухрий, начальник цеха, у себя в конторке, хотя на это был кассир и полагалось выдавать из кассы.
Этим свидетельницам нечего было опасаться: где выдавали, там и получали; но и Хухрий не опасался ничего: сам начислял — сам выдавал, внедряя свой прогрессивный метод, заботился о людях, взял лишнюю нагрузку, чтобы не томились в хвосте у кассы, а разрешение на это было. «Спросите у дирекции, — сказал Хухрий, — дирекция вам подтвердит».
Судья спросил.
Но Муравьевой в зале не было, и подтвердить обязан был Частухин. Он подтвердил.
Она сказала как-то, что пусть Хухрий сам выдает зарплату, раз понабрал себе ораву временных, а то кассир запутается, и пусть Частухин разрешит, если Хухрий придет за разрешением. Она порой пренебрегала формалистикой и в этих случаях частенько передавала бразды правления ему, Частухину, — он принимал их, зная, что возможны неприятности, но в них — как тогда, так и теперь — была невыразимая приятность для него, он согласился бы сам навлекать их на себя, лишь бы спокойней, безопасней было ей. Однако ни суду, ни Тане, ни В. И. он это втолковать, чтобы дошло до них, никак не мог: невыразимое в чужую голову не вложишь.
— А вам известно, — спросил судья, — что после выдачи зарплаты начальником цеха расходные ордера на выдачу ему наличных из кассы уничтожались при возврате платежных ведомостей?
Ну, это уж была чистейшая абракадабра.
— Простите, — сказал Частухин. — Я не бухгалтер.
Он понимал, что это не ответ и что по службе он в ответе за бухгалтера, за Хухрия, за Муравьеву, поскольку нету ее в зале, и не собирался уходить от этого ответа, но все же справедливость запротестовала: с какой же стати одному — за всех?
Он понимал, что должен отбиваться, защищаться, но выставлять себя невинной жертвой было выше его сил, а значит, так: один — за всех, пока что — да, потом наклюнется какой-то выход, еще не кончен суд, не все еще страницы перелистаны, потом, потом, подумал он, пока что у него другого, приемлемого выхода не было.
Все понимал он, отдавал себе отчет во всем, и только это, единственное, смущало его: какая-то не поддающаяся разумному обоснованию странность в том, как вела себя прежде с Хухрием Муравьева.
19
К весне, согласно графику внедрения новой техники, экспериментальный цех был смонтирован, подготовлен к сдаче в эксплуатацию, и прошлись по цеху, полюбовались — цех был красавец.
— При нашей бедности… при наших материальных и людских ресурсах… такое отгрохать за два года! — сама с собой заговорила Муравьева, расхаживая между станками, уходя и возвращаясь. — Ты, Славик, сила! — указала она пальцем на него, словно бы в худом изобличала. — А еще брыкался: не хочу, не умею! Я бы тебя расцеловала, но, думаю, тебе больше улыбается денежная премия. Сделаем, Славик! — пообещала она и пошла по цеховому пролету, оставив его в немом стеснении, почуяв, наверно, что стеснен.
А может, ничего она не почуяла, потому что за два года утвердилась в особой, вовсе не начальнической манере обращения с ним, привыкла к тому, что манера эта свойская по-прежнему непривычна ему и всякий раз он теряется, когда остаются вдвоем. За два года у них могли быть и разногласия, и недоразумения, и конфликты, но ничего этого не было — редкостное явление, если учесть, что сам он видел свои служебные промахи и она конечно же видела их, не могла не видеть.
Наверно, все ему прощалось ради этого цеха.
Цех был красавец, однако еще безжизненный, безмолвный, безлюдный; музейная тишина царила под застекленными сводами; жадно разглядывая экспонаты, Муравьева расхаживала по музею, ни к чему не притрагиваясь; она была не инженер, и инженеру это сразу было видно.
— Теперь остановка за кадрами. — Покружив по цеху, она подошла к Частухину, сказала без всякой озабоченности и совсем уж бодро добавила: — Это беру на себя.
Что брала на себя, то исполняла отменно, и нюх на людей, нужных комбинату, был у нее безупречный. Поговаривали, кстати, будто Хухрий метит в начальники нового цеха и уже заручился поддержкой руководства. Это была бы ошибка.
— С чего ты взял, Славик? — не слишком удивилась Муравьева. — Болтовня! — Помолчав, она спросила: — Ты все еще не контачишь с Хухрием?
Он все еще не контачил и контачить не собирался.
— Не люблю жульничества, — сказал он.
— А кто, интересно, любит? — рассеянно проговорила Муравьева и лишь потом насторожилась: — Есть факты?
Фактов, собственно, не было, но кое-что внушало подозрения.
— Когда вы ездили в Речинск, отозвал из отпуска таких-то и таких-то. В связи со срывом месячного плана. Потом я узнаю, что никто не отозван, а наряды на них выписаны и переданы в бухгалтерию для оплаты.
Муравьева сдвинула брови.
— Давай-ка пройдемся к нему.
Идти туда не было желания, она могла бы зама своего, заслужившего похвалу, избавить от этого малоприятного визита, но пошли.
Он, видно, огорчил
