Дома оставались жёны. Книга первая - Тамара Ивановна Леонова
— Э-эх, бабская работа! Ну, чего ты тут напутала? — Он пренебрежительно раздергивал слабо стянутый хомут, совал ладонь под подпругу, переделывал по-своему. Матрена не оправдывалась, только примирительно замечала:
— У тебя ведь силища-то… Я тяну, а он все расходится.
Вынув из рукавов руки, Матрена поправила платок и взглянула на Федора с едва заметной усмешкой.
— Будет еще у нас время сосчитаться. Мы еще с тобой и четверть дела не сделали. Готовое, вон, до каких пор убираем. А вот посеем, вырастим, тогда поглядим, что мы за герои.
Они еще постояли немного и пошли к саням.
Максим Захарович легко тронул вожжами своего серого, и тот сразу взял крупной рысью. Матрена и Александра поехали следом. Все так же спокойно голубела степь, раскинувшись по обе стороны дороги, только луна переместилась к краю неба. Близился рассвет.
Вернувшись домой, Александра разбудила Лену и Женю. Они постучали к Фене, та не заставила себя ждать, быстро собралась. Потом вызвала жену агронома и уборщицу избы-читальни. Вшестером они отправились с лопатами расчищать от снега третий ток. Часа за три они управились. Пока шли на ток, пока работали — не замечали мороза, который крепко прихватывал к утру, теперь же, возвращаясь, они остывали, спадало возбуждение от только что ударно законченной работы, сказывался короткий, прерванный сон и то, что вышли без обычного горячего завтрака. Холод сковывал все тело, невозможно было никак согреться. Женщины убыстряли шаг, топали ногами, толкали друг друга и пробовали смеяться стянутыми посиневшими губами. Казалось, что никогда не кончится эта мертвая, стылая степь и эта белая дорога, едва прочерченная полозьями.
— Посмотри на мой нос, — испуганно крикнула Лена и яростно затеребила нос варежкой.
Женя посмотрела.
— Ой, у тебя кончик белый.
— Возьми снегу, — сказала Александра. — У тебя тоже на щеке пятно, — обратилась она к Жене.
— Где? — испуганно спросила та.
Обе принялись растирать лицо снегом. Лена почувствовала острую боль в кончике носа, так что на глазах у нее даже выступили слезы.
— Это что? Значит уже отмерз? — плачущим голосом спросила она.
— А больно?
— Очень.
— Значит не отмерз, — спокойно сказала Александра, сдерживая дрожь.
Дома, обжигаясь, пили горячее молоко. Женя разбудила Владика и собрала его в детский сад.
Она находилась в приподнятом настроении. Ей нравилось, что пришлось встать в четыре часа утра и итти морозной степью при луне. Нравилось, что она участвовала в срочной, ударной работе, мерзла на обратной дороге, отогрелась и опять себя чувствует бодрой и способной продолжать рабочий день. Ей казалось, что впервые она отдает все, что может дать. Ее всегда мучил этот остаток неизрасходованных сил. Работать не переводя дыхания, работать так, чтобы для себя остался минимум — на сон, пищу, на страничку книги… Только так она могла бы почувствовать, что делает что-то необычное, такое, что дало бы право смотреть людям прямо в глаза.
Может быть, нужно пойти еще сегодня в ночь на молотьбу? Собственно, какая это работа в амбаре, защищенном от мороза и ветра, возле веялки? Наверное, их, жалея как эвакуированных, послали на более легкую работу.
Николенька пишет, чтобы она себя берегла. Смешно, зачем об этом писать? Хотя, так все пишут… Она тоже всегда пишет, чтобы он берег себя — это еще несуразнее. Беречь себя? Что же, разве она хочет, чтобы он прятался, когда другие не щадят своей жизни? Нет, ее «береги себя» звучит иначе — оно звучит так: «Иди, отдавай всего себя, побеждай и сбереги себя!»
В детсаде Марья Сычева, многодетная, с больным сердцем женщина, сказала Жене:
— Так что завтра, если не привезут дров, то раздам детишек по домам.
— Что, Мошков не дает лошади? — спросила Женя.
— Лошадь он дает, а кто поедет? Развел эдак руками — «Хоть ты в меня стреляй, Марья, а послать некого»… Остатние дни ведь, молотьбу заканчивают. Оно и правда, торопятся, охота хлеб начистую вывезти… Что же, он тоже руководитель, перед государством отвечает. А с другого боку поглядеть? Раздать детишек, так не одной бабе руки свяжут… Этих-то ничего, — кивнула она на Владика. — Такие и сами в избе посидят, а вот этих в зыбке не оставишь… — показала она на соседнюю комнату, где находилось несколько грудных детей. — «Накажи, — говорит, — матерям, чтобы снесли пока по полешку». А где они возьмут, матери-то? Сами сидят холодом. Лошади все в работе. Ну, война! Ну, Гитлер окаянный, навязался на нашу голову! Это чтобы у нас когда разговор о дровах был? Тьфу! Я бы сама с дорогой душой, так силы во мне никакой нет… Сердце так и заходится. Разве бабушку Орину послать? — пошутила она, кивнув головой на стряпку детсадика.
— Я поговорю вечером с Мошковым, — сказала Женя.
— Поговори, поговори. Ты ему обскажи, что, мол, уйдут твои работницы, ежели мы им грудняшек подкинем.
Жене не впервые уже приходилось быть ходатаем по делам детского сада. В первые дни, приведя Владика, она увидела, что детям нечем играть. Марья присматривала за детьми по-домашнему: следила, чтобы были сыты, не пачкались, не рвали одежду, драчунов награждала шлепками. Тут же находились и ее трое младших. Часто она заставляла присматривать за детьми двух старших дочек, четырнадцатилетнюю Машу и двенадцатилетнюю Верочку, считая вполне естественным, что за работу матери должна отвечать вся семья. Матери тоже считали, что это в порядке вещей и прикрикивали на Машу и Верочку, когда те отвлекались от своих обязанностей. Работы у Марьи было много. Она пеленала и кормила из бутылки грудных, полоскала пеленки, стригла и причесывала старших, мирила, разнимала, помогала бабушке Орине варить обед и мыть посуду. Временами ее сваливал сердечный припадок и она отлеживалась тут же на печке, продолжая слабым голосом отдавать распоряжения своим помощницам. Иногда, выбрав свободную минутку, она рассказывала детям сказку, всегда одну и ту же, про змея о семи головах и прекрасную царевну, забывая каждый раз детали и сочиняя новые. Но дети помнили каждое слово.
— Ты же говорила, тетя Марья, что ведьма в ступе прилетела, а теперь будто на помеле?
— А, ну да. Так это
