На простор - Степан Хусейнович Александрович

он неладен, такого нагнал стра­ху... Выхожу это на тропку, а он как завоет, а потом прямо перед носом скок из-за куста! Да здоровущий, как ладный жернбенок.

Костик слушал отца, и в глазах его светились ра­дость и лукавство.

***

Зимой, в самые заносы, никто ни из Миколаевщины, ни даже из Сверенова не заглядывал в лесничовку. Снег заметал все дороги в Ласток, и только большая нужда застав­ляла иной раз дядьку Антося запрячь коня и поехать в лавку или на мельницу.

В такие дни, едва выглядывало солнце и немного отпус­кал мороз, хлопцы принимались расчищать дорожки на подворье: в хлев, к колодцу, на гумно. Владик донимал младших снежками. Алесь с Костиком не давали себя в обиду. Дети справляли такой галдеж, что мать стучала в окно:

— Уймитесь вы там! Михалину разбудите.

Так было и в тот раз. Только вместо матери в самый разгар боя из гумна вышел дядька Антось и помахал рукой:

— Давайте сюда, хлопцы! Что-то нашел.

Дети ринулись наперегонки по еще не пробитой дорож­ке. Ноги вязли н снегу. Владик нарочно выбрал сугроб по­выше, ухнул в него по пояс и завопил:

— Ой-ё-ёй! Не выберусь! Помогите!

По уши в снегу, радостные и довольные, племянники об­ступили дядьку Антося. Тот разгладил пушистые усы, по-заговорщицки подмигнул одним глазом и ловко полез на необмолоченную кладь жита. Задрав головы, хлопцы уста­вились туда, где скрылся дядька. Он долго там, наверху, шуршал соломой, перекладывал снопы.

— Скоро вы? — не выдержал Алесь.

— Что тебе, хлопче, так не терпится? Успеешь! — отозвался дядька и соскользнул вниз. В руках у него была полная шапка мерзлых груш-дичек. — Вот, несите в хату, пускай отойдут,— сказал дядька и высыпал дички в подол Костику. Потом дети катались на санках с погреба, заглядывали в гумно, где молотил дядька Антось. Вечером все собрались за столом. Не было только, как обычно, отца с обхода. На столе стояли чугун картошки, миска квашеной капусты, лежала селедка.

— Вкусная сегодня бульба,— сказал Костик, в очеред­ной раз запуская руку в чугун.

— Еще бы не вкусная,— усмехнулась мать.— Целе­хонький день гоняли по двору... Вы, обжоры, хоть отцу не­сколько бульбин оставьте. У него за день, поди, росинки не было во рту.

Поужинав, хлопцы взобрались на печь. Им хотелось дождаться отца: он что-нибудь интересное расскажет, а то и гостинец какой принесет.

— Где ж это Михал запропастился? — тревожно по­сматривала в окно мать.— Не заплутал бы, чего доброго.

— Не заплутает. Он в лесу как дома,— отозвался дядька Антось.

***

Над амбаром под застрешком жили ласточки. Еще с вес­ны птахи облюбовали это место и слепили сперва одно, по­том еще два гнезда.

Костик любил, сидя на крыльце, наблюдать, как дружно хлопочут ласточки возле своих хаток. Вот одна из них, описав круг над вербой, принесла в клюве какую-то былин­ку. Вторая без устали летает к колодцу и носит землю.

— Тиу-тиу-тиу! — встретившись у гнезда, перекликают­ся ласточки.

Немного погодя в одном из гнездышек запищали птен­цы. Владик принес из сарая лестницу, приставил к стене.

— Нельзя смотреть на маленьких птенчиков,— сказал Костик.— Конопатым станешь.

— Неправда! Не стану.

— Ты куда это полез? — спросил дядька Антось, вы­ходя из дому.

— Он хочет птенчиков посмотреть,— поспешил дядьке навстречу Костик.

— Я ему сейчас посмотрю!.. — сердито сказал дядька, снимая ремень.— А ну, слазь, глазастый, не то по пяткам отхожу. И лестницу отнеси на место...

Однако назавтра то ли по вине Владика, то ли по какой другой причине стряслась с тем ласточкиным гнездом беда.

Костик и Алесь с самого утра гоняли на лугу за гумном каталку. Алесю захотелось пить, и хлопцы направились во двор. Тут они заметили, что как-то очень уж тревожно кричат и вьются вокруг амбара ласточки. «Не кошка ли, чего доброго, добралась до гнезда?» — подумал Костик и опро­метью бросился к крыльцу. Глянул под стреху, а там — мамочки! — все разорено... Посмотрел вниз — в траве испуганно вякают трое птенчиков. Рядом — раструшенные перышки, соломинки, остатки гнезда.

— Дядька, дядя-а! — закричал Костик.— Смотрите, что тут с ласточкиным гнездом!..

— А господи! — выбежал из хаты Антось.— Вот беда- то! Ай-яй-яй!..

Дядька присел на корточки и осторожно взял в руки птенчиков. Они были некрасивые: голые, с длинными шеями и желтыми клювиками.

— Что ж мне с вами, горемычными, делать, а? — при­говаривал дядька, озабоченно глядя на птенцов, которые широко разевали клювики и жалобно попискивали.— Да не орите вы так, поможем как-нибудь вашей беде,— махнул он рукой на ласточек, в отчаянье вившихся над головой.

Дядька долго присматривался к тому месту, где недав­но было гнездо, чесал потылицу, потом сказал Костику:

— Подержи-ка, хлопче, этих малышей... Мы сейчас под­ремонтируем их хатку. А ты, Алесь, скокни принеси прово­лочную сеточку, что лежит в кладовке...

И дядька принялся собирать кусочки разрушенного гнезда. Потом взял принесенную Алесем сетку, вогнул ее и стал старательно, кусочек к кусочку складывать гнездо. Благо оно упало на траву и не развалилось совсем. Устлал дно паклей, собрал перышки...

Дети во все глаза смотрели, как дядька чинит птичье жилище. Наконец он приставил лестницу, водворил гнездо на место и положил в него птенчиков.

— Вот вам, мелюзга, и новая хатка,— сказал дядька, приколачивая сетку с гнездом к стене гвоздочками.

Ласточки сделали несколько кругов над подворьем, про­летели возле самого гнезда, но сесть в него не осмелились.

— Пойдемте, дети. Не будем отпугивать птиц. Пусть освоятся. А уж там что будет, то и будет,— позвал дядька хлопцев в хату.

Ласточки долго еще не отваживались заглянуть в свое гнездо. Наконец одна из них, не в силах, видно, слышать призывные голоса малышей, юркнула на миг в новую хатку и — скорей назад. Она словно проверяла, хорошо ли закреп­лено гнездо...

Еще через полчаса ласточки, как будто ничего и не слу­чилось, таскали в гнездо корм своим деткам.

Грехи

Внешний мир, ограниченный лесничовкой и полем, упи­равшимся с одной стороны в лес, а с другой — в княжеские луга, постепенно расступался. Костик уже знал, что вслед за зимою наступает весна, за весной придет лето, мог пере­числить дни недели. Но у него в сознании все укладыва­лось как-то по-своему. Воскресенье представлялось ему не просто праздничным днем недели, а катушкой белых ниток, вторник — фабричным клеймом, которое он видел на донце чашки, суббота — вкусной мягкой булкой, какие