Крутая волна - Николай Аркадьевич Тощаков
— Чугун с горячей водой в печке, — ответила жена.
Раздеваясь у порога, Лука долго снимал сапоги с длинными голенищами, долго сидел без движения на лавке, тяжело опустив голову. Вспоминался яркий, манящий к необыкновенному простору, просвет, блеснувший, как в сказке, в его бедной событиями, безотрадной жизни. Как живо виделось выступление на митинге перед исполкомом, как горячо он звал на лов рыбы ради борьбы за правду против угнетателей и хищников. И вот он готовился ловить рыбу, чтобы были сыты солдаты контрреволюции.
«Иван Сидорович! — думал он о Жгутове. — Ты счастливее меня. Погиб с честью».
Жена принесла охапку соломы, открыла заслонку, вынула ухватом чугун с водой и разбросала солому по поду. Кряхтя и охая, он залез в горячую печку. Жена закрыла заслонку. В темноте Лука лег на солому, уткнувшись головою в скрещенные руки. Нестерпимый жар охватил его, мгновенно он взмок, голова закружилась, и он почувствовал, что теряет сознание. Тело тяжелело, а в голове было легко и сладко, отошли куда-то все заботы, мучения, страхи…
«Дома, в печи, на что лучше», — подумал он о смерти и выпрямил скрюченные ноги, ударив пяткою в заслонку.
Заслонка с грохотом покатилась на пол.
— Лука! Что с тобой! — закричала жена, вбежав на кухню.
Но Лука молчал, из печи неподвижно торчали худые желтые пятки.
— Лука! — окликала она и не получала ответа. — Девки! Отец запарился.
Дочери бросились к печи. Дюжие руки старших дочерей ухватились за ноги. Луку осторожно вытащили из печи и положили на солому у двери. Жена прикрыла тощее тело одеялом и принялась смачивать грудь и голову холодной водой. Лука открыл глаза. Он долго отдувался, глубоко вдыхая воздух раскрытым ртом. Мигая, смотрел на жену и молчал.
— Не дали-таки умереть, — с усилием, наконец, произнес он. — Я думал, у себя в печи, в теплыни, на что лучше… Вот ведь измочалили человека… Был, и нет его… Брысь, вы! — прикрикнул он на дочерей, вздыхавших и охавших около него.
Девки убежали. Лука поднялся, вытерся полотенцем и начал одеваться.
— Ну, раз не дали умереть, — значит, надо жить, — сказал он. — Значит, еще нужен. Умирать собрался, а рыбу лови… Лови на черномазого, — подумал он об Игнатии Федоровиче.
XXVII
Лука вышел на улицу. Уже вечерело, а надо было обойти людей, предупредить о выезде, осмотреть невод, лодки. Он ходил из дома в дом и всех звал на ловлю, передавая приказ Утенова, члена управы. Пошатываясь, он ходил, как пьяный, шапка сбилась на бок, полы распахнутого ватного пиджака раздувались ветром и били по коленкам.
На набережной Лука огляделся вокруг. Озеро пенилось, резкий ветер гнал крутые волны с белыми кипящими гребнями. Рыбаки возились около лодок и сетей, тоже готовясь к выезду.
— Едем? — крикнул Лука старому рыбаку, «хозяину» чехминевского невода, тоже реквизированного комбедом до прихода белых.
— Едем! — недовольно отозвался тот.
— Приказано?
— Приказано!
— Значит, наше дело маленькое — бедняцкое! — откликнулся Лука и, шатаясь, подошел к лодке.
Он залез в нее, взял деревянный ковш и начал отчерпывать воду. Лодку покачивало, голова у Луки кружилась. Он снял шапку, перегнулся через борт и плескал водой в лицо, пока виски не заныли от холода. Разогнулся и смотрел на гребни волн, особенно высоко взлетавшие в проливе между Талабском и Талавенцем. Сорок лет он ходил на озеро, и, казалось, даже волны, каждый раз при буре по разному взбивавшие зеленоватую гладь, были все те же — неизменно знакомые.
Вдруг сморщенное сухое лицо его осветилось лукавой улыбкой. Он засмеялся весело и раскатисто, как и раньше. Пенящееся озеро подсказало ему одну мысль, которая привела его в восторг.
— Ну и ну, — хохотал он. — Позабавимся.
— Эй, Лука, выпил, что ли? — окликнули его с соседней лодки.
— Как же! Утенов освободил из казематки. За здоровье отца-благодетеля пропустил бутылочку. Сладка псковская самогоночка! — ответил Лука задорно.
— Пей за него, пей, — злобно отозвались с лодки. — Такая буря, а гонит на озеро. Ему думы о нас нет — была бы рыба.
— И поедем! — весело крикнул Лука. — Поедем, позабавимся.
Безудержное веселье так и подбрасывало его худое тело, ноги так и просились броситься вприсядку по слегам, устилавшим дно лодки.
Еду, еду — не свищу,
А наеду — не спущу… —
пропел он звонко когда-то слышанный от детей стих. Но вспоминалась другая, более озорная песня. Он схватил в руки пельку, ковшик и, громко барабаня ими по борту, выкрикивал радостно:
Стали чижика ловить,
Стали в клетку садить.
Он вычерпал из лодки воду, вычистил ее от мусора и остатков сгнившей рыбы. И, работая, все время хотел плясать и петь. Поднявшись от лодок на набережную, уходя домой, он не удержался и выкинул коленце так, что полы пиджака взлетели на уровень плеч.
Чижик, чижик, где ты был?
На Фонтанке водку пил.
— Обалдел Лука на радостях, — говорили рыбаки, смотря на пляшущего. — Теперь Утенову слуга верный.
Утром Лука выехал на лов. Кроме его дочерей, в лодке с ним были босая Серафима с Маней, — Важненький был мобилизован; малолетние сыновья Егора Байкова, — самого Егора тоже взяли в армию; жена Ильи Фенагеева, все еще сидевшего в арестантской, Арсений сапожник, Яков Сапожков.
Буря, начавшаяся с вечера, разыгралась сильнее. Лодку, поставленную носом на ветер, рвало с якорей. Вытягивали сети из воды с надсадой, не радуясь хорошему улову. Не слышалось звонкого бодрящего голоса Луки, его легких прибауток. И свежий воздух на озере казался каким-то затхлым, дышалось тяжело.
После первой тони за ухой молчали, каждый думал невесело. Яков Сапожков, склонив голову, отстранился от котла.
— И для чего мне теперь еда? — сказал он. — Зачем мне рыбу ловить? Для кого? Для кого? Для тех, кто Гришку моего убил?.. Парень-то был!
— В народе, что в туче, в грозу все наружу выйдет, — сказала Серафима. — Важненького моего взяли. Какой он солдат, ребенок маленький! Всю жизнь его берегла. Для кого сберегла?
— Наши все равно придут, — упрямо произнесла жена Фенагеева, испитая женщина с остреньким носиком и с бесстрашным взглядом серых глаз. — Моего трижды пороли.
— Порют важно, — подтвердил Лука. — И кто порет-то? Валю Валукина произвели в унтеры, за лычки и старается. Чехминева сынок тоже перед белыми выслуживается… Но, однако, пора
