Светлая любовь - Сабит Муканович Муканов

— Давай, агеке, не будем хитрить, — вспылил я. — Мне уже двенадцать! И не ты ли сам мне говорил: «Я в десять лет уже сам отвечал за себя». А мне теперь двенадцать. И я дал себе клятву. Ты должен справедливо поступить с девочкой.

Неожиданно для меня отец сдался.

Он, правда, еще постоял в суровом раздумье, помолчал, тяжело вздохнул и наконец произнес:

— Пусть будет по-твоему, сын мой. Только надо сделать так, чтобы никто не посмеялся над нами… Мы дадим ей возможность самой убежать.

— Нет, агеке, так нельзя. Уж если ты не хочешь поехать в Кармакчи, тогда я поеду туда и обо всем договорюсь…

На следующее утро мы с отцом уехали. Отец занялся какими-то своими делами, а я пошел в детский дом, познакомился с его заведующим — приветливым пожилым человеком. Все подробно рассказал. Он похлопал меня по спине:

— До чего же ты хороший паренек. Приму вашу келин, обязательно приму. Она растворится среди ребят и станет хорошей девочкой.

Прошло еще три дня, и Адамбеков — так звали заведующего детским домом — подъехал к нашему дому, и я своими руками усадил келин Шинар на арбу.

Кстати сказать, она согласилась уехать в детдом довольно быстро.

Одно меня огорчило — это скупость моих родителей: всю ее одежду они оставили дома. Шинар уехала от нас в старом залатанном платьице.

В эти же дни я узнал, что все зерно, спрятанное в нашем ура, отец роздал в окрестные аулы с тем, чтобы осенью каждый вернул ему пшеницу в пятикратном размере. В тот год необычайно широко разлилась Сырдарья и ждали хорошего урожая. А сеять было нечего — где возьмешь зерно в такую пору? У отца брали зерно с радостью, несмотря на хищнические условия, которые он поставил.

Наступило лето, и отец объявил матери, чтобы она приготовила его и меня в дорогу.

Мать, не любившая внезапных отъездов, стала расспрашивать отца, куда он едет. Но он, по своему обыкновению, только прикрикнул на нее.

— Еду — значит, есть дело. А ты лучше помалкивай. Будут спрашивать, куда уехал, говори в Тургай.

Ни мне, ни Кайракбаю отец тоже ничего не сказал. Только на станции железной дороги мы узнали, что поедем по направлению к Оренбургу, на станции Челкар сойдем, на подводах доберемся до Иргиза, а оттуда — в родной Тургай.

На станции Челкар уже выстроились в ряд подводы, груженные продовольствием для голодающих Иргиза и Тургая. Подводы тянули тощие лошади и верблюды, погонщики шли рядом с ними. К ним присоединились и мы.

Трудным и безрадостным было это путешествие!

С самого утра начинало нещадно палить солнце, так что обессиленные верблюды не могли двигаться. Они ложились вместе с людьми на песок и так лежали до захода солнца. Когда наступали сумерки, караван поднимался на ноги и до самого рассвета двигался вперед. Изголодавшиеся погонщики еле волочили ноги — на день им выдавали по небольшой деревянной чашке пшена — вот и весь их паек. Они варили из него жиденький суп и этим довольствовались.

Не хватало воды — вокруг ни пресного озера, ни речки. На протяжении пятисот километров, разделяющих Челкар и Тургай, мы встретили только два озера — Иргиз и Тургай, но вода там была мутная, горячая и соленая.

Досада, злоба, ненависть кипели во мне — зачем понадобилось отцу гнать нас по этой бесплодной степи, переносить мучительную жару, голод, жажду! Какая недобрая затея гнездится в его голове, почему он не хочет рассказать нам о цели этого путешествия?

Я поделился с отцом своими мыслями. Но моя досада не произвела на него никакого впечатления. Отстав немного от погонщиков, он наконец раскрыл мне все, что задумал.

— Твой нагаши, дядя по линии матери, сообщил мне через верных людей, что казахи Семипалатинской и Акмолинской губернии гонят скот для голодающих Тургая. Если приедем вовремя, достанется и нам немалый куш.

— Ойпырмай, отец, — воскликнул я, — не стыдно ли нам вырывать кусок у голодных!

— Э-э, мой дорогой, совсем ты еще ребенок, как я посмотрю! Что же здесь стыдного? Скота много, хватит и голодным и сытым.

На том наш разговор и кончился. До самого Тургая я старался не вступать в разговор с отцом. Мне почему-то вспоминался эпизод с Гани Муратбаевым, когда он так мягко взял меня за подбородок, задал несколько вопросов, и я не смог ему солгать. Что, если и здесь кто-нибудь подойдет ко мне, посмотрит мне в глаза и спросит:

— Ты очень голоден, мальчик?

Что я скажу? И что будет делать мой отец?

В Тургае мы остановились у дальних родственников отца. Тургай с Ак-Мечетью нельзя даже сравнивать… Ак-Мечеть — настоящий город с каменными и деревянными зданиями, а в Тургае почти все дома, как в аульных зимовках, — глиняные, невысокие, с плоскими крышами.

В Тургае был детский дом на пятьсот человек, но в эту голодную зиму не многие дети уцелели — часть разбежалась, многие умерли голодной смертью. Голодно было и в самом городке и в окрестных селениях. Тургай находился далеко от железной дороги, и суровой долгой зимой обозы с продовольствием не могли сюда пробиться по глубоким сугробам сквозь степные метели.

Отец в первые недели после приезда жил в Тургае тихо и незаметно. Он редко покидал дом и обо всех событиях обычно узнавал от Кайракбая и отчасти от меня. В эти дни я убедился, что до сих пор мало знал Кайракбая, хотя часто бывал с ним вдвоем. Прежде он казался мне балагуром, простаком и верным коноводом отца. Нет, я ошибался. Это было далеко не так. Кайракбай отличался хитростью, изворотливостью, умел входить в доверие к незнакомым людям и ловко, неприметно узнавал их секреты.

А отца интересовали друзья и враги Амангельды, кто из них сейчас на виду, пользуется уважением, кто притаился, бедствует…

Отец шаг за шагом убеждался, что врагам Амангельды живется совсем не плохо. Порою они сильнее друзей. Но и многие друзья пошли в гору.

В Тургае нам рассказали о том, что Еркин Ержанов, бывший во время Гражданской войны правой рукой Амангельды, в прошлом году на нашей родине в Сарыкопа организовал коммуну. Он собрал в ней около пятидесяти бедняцких семей. В этом году коммуна получила от Советской власти семена и посеяла на берегах Сарыкопа около десяти десятин проса и пшеницы. Говорили еще, что Еркин провел к посевам арыки от озера. И урожай обещал быть хорошим.

Коммунары, строя жизнь на бывшей нашей земле, не любили нас, прежних хозяев, и даже