Чарома - Николай Аркадьевич Тощаков
— Перестань, сорвешь глотку, — урезонивал Африкан старика.
— На что мне голос беречь? — крикнул Алеша. — Я Лушу прозевал, ты Катерину. Нас с тобой обоих на свалку.
— Меня на свалку?
— Тебя! Почему не везем Катерину? — не унимаясь, орал Алеша.
— Я и не собирался увозить ее. Что ты! Ишь ты, старый похититель, разохотился.
— А зачем ездили?
— Познакомиться, побеседовать.
— Побеседовать! Угостили чаем, посмеялись над нами и все. Смотрины жениху устроили. Поди, бабы сейчас хохочут.
— Как хохочут? — остановил лошадь Африкан.
— Так! Жалко, что ли, стакана чаю?
Африкан резко повернул назад. Лошадь попала в канаву и зарылась в снег по холку. Африкан выскочил из возка, утопая в снегу, вывел лошадь на дорогу.
— Куда ты? — кричал Алеша.
— За Катериной, — и Африкан что есть духу погнал обратно.
В избе у Катерины был еще свет. Африкан взбежал на крыльцо.
— Не спит, — подумал он. — Да что, в самом деле?.. Смотрины устроила… три дня ждать… маленькая что ли, сказать да или нет?
Он постучал сильно, настойчиво. Катерина выбежала на стук.
— Что с вами? — тихо сказала она, не удивляясь его возвращению.
— Ничего же я не спросил! — волнуясь, заявил Африкан.
Она подалась назад в сени. Африкан переступил порог.
— О чем не спросили?
— Вот вы какие, — он взял ее за руку. — Надо обязательно сказать…
— Ну, скажите.
— Был бы молодой, — шептал он, схватив другую ее руку. — На посиделках затиснул бы в угол… Любишь? — «Люблю» — Пойдешь за меня замуж? — «Пойду». Скорей в тулуп да марш домой. Батька с маткой только бы ахнули… Я ведь так Надежду свою увез.
— Чего вы жену вспоминаете? — освобождая руки из его горячих ладоней, сказала Катерина.
— А вы мужа вспоминайте! Был ведь?.. Хороший?..
— Хороший!
— А я?..
— Все бабы в один голос сказали: самостоятельный, хозяин.
— А ты баб и послушалась? — недовольно спросил Африкан, распахнув полы пальто и укрыв Катерину. — Замерзла, — обнял он ее. — Зачем людей назвала?
— Испугалась… Да дочки стыдно, — шопотом ответила Катерина. — Прибежала к соседке, она и посоветовала.
Они стояли в холодных сенях в углу. Катерина прильнула головой к груди Африкана и тихо, тихо плакала. Наконец-то она дождалась с фронта мужа.
— Не надо, не надо… Понимаю, ждала пять лет Василия, а пришел Африкан… Что ты будешь делать?.. Меня, вот видишь, тоже только еще встречает женка… маленькая ты моя.
— Ой, как стыдно… Дочки стыдно. Знаю, ничего не скажет. Только посмотрит, — что ты, мол, мама выдумала? Душу выворотит.
— Твоя-то, кажется, смирная, — сказал Африкан. — Вот, что моя скажет? У меня ведь Любашка за хозяйку, прямо мать всему семейству. Как собирался к тебе, следила, молчала. Поняла, куда еду. Не утерпела, спросила, куда, мол? Поди, ждет, ночь не спит… Ты знаешь, сколько у меня ребят?
— Знаю, бабы сказывали.
— Один-то нагулыш. Да куда его деваешь? Такой растет крепкий. Ни отца, ни матери. Ты уж за мать ему будь. Может, — кто его знает, — он всех и лучше будет. Как никак, а все равно наш парень.
— Маленький что?.. Вдруг я с твоей дочкой не полажу. Большая ведь.
— Я думал уже об этом, — серьезно сказал Африкан. — Она семилетку окончила, да два года из-за семьи не училась. Учиться надо. Уедет в город.
— Мою тоже надо с осени в техникум отправить.
— Ну вот, одни малыши останутся… Маловато будет. Еще добавлять придется.
— Будет тебе об этом… Ой, стыд какой! Я ведь и замуж не хотела выходить, думала — так проживу. Откуда ты и взялся? — обняла Катерина Африкана.
— Маленькая ты моя! Да из Чаромы. Об Афришке Жихареве не слыхала раньше?
— Слыхала, драчун был.
— Теперь не дерусь, смирный. Взглянешь ласково, горы сворочу… Увидал тебя в селе первый раз, сразу сам не свой стал… Почему это так?.. Потом пригляделся, верно — не ошибся. Жить без тебя не могу. Главное — понимаем друг друга.
— Я тебя тоже все ждала, ждала… И зачем ты пришел? Всю мою жизнь перевернул.
Неповторимые, счастливые минуты прервал Алеша, появившийся на крыльце.
— Сосватались? — прошамкал он беззубым ртом.
— Чего тебе? — сердито спросил Африкан.
— Озяб… Прямо задрог, — сказал Алеша детски плачущим голосом. — Да есть хочу.
— Надо накормить старика, сватуна моего, — сказал Африкан, высвобождая из объятий Катерину. — Он подзадорил, я и повернул лошадь назад.
И все трое пошли в избу.
XVII
Решено было сыграть свадьбу. Божатко дал денег, у Катерины также были сбереженья.
— Как бы не зажиться, — сказал Божатко, подавая деньги, — Дарья все прихварывает. Один останусь, к тебе приду жить.
— Воистину у нас человек не пропадет, — произнес Африкан. — Напоят, накормят, женят, только работай, не ленись.
Готовясь к свадьбе, Африкан побелил потолки и стены избы. По вырезанным трафаретам Панко и Люба разрисовывали цветочками стены. С мороза было приятно войти в теплые, чистые и светлые комнаты.
— Скорей, скорей! — поторапливал детей Африкан.
Все в нем внутри пело, он готов был крикнуть даже печке с трубами, топившейся для просушки: скорей суши, железная! Ясные глаза Катерины неотступно преследовали его. Большая, долгая, счастливая жизнь развертывалась перед ним.
— Я знаю Верку Круглову, — сказал Панко Любе, обмакивая кисточку в краску. — Она с отрядом к нам в школу приезжала. Речь говорила, да сбилась… Мы еще хохотали. Такая длинная, неловкая.
Люба ни о чем не спрашивала отца, все эти дни сторонясь его. Ей был неприятен приход в семью чужой женщины. Выходило так, точно отец, придя с фронта к заждавшейся своей семье, вместо необходимого покоя и ласки, женитьбой приносил с собой новые огорчения. Любу он хотел послать в город учиться и знал, что из нее выйдет дельный, серьезный работник. Он понимал, что его женитьба хотя и усилит в первые дни горечь воспоминаний о матери, но зато освободит Любу от семейных забот. Он следил за сосредоточенной Любой и тоже молчал, ожидая, когда она немного успокоится.
Валя с Ванюшкой на руках не отходила от Любы. Она развлекала Ванюшку цветочками, появлявшимися под руками Любы.
— Смотри-ка, листочки зеленые, а головушка у цветка розовая… Еще один! Красиво!
Ванюшка потянулся рукой к свежим цветочкам, но Валя, отстранив его, вдруг тихо спросила Любу.
— А она добрая? Ты ее знаешь, Люба?
Люба бросила кисти и банку с краской на пол, схватила Ванюшку и, крепко прижав мальчика к себе, с сердцем крикнула сквозь слезы:
— Не знаю… Добрая, злая?.. На что мне она! Мамочка ты моя родная! Не ведаешь горя нашего!.. — она прижимала к себе Ванюшку, задыхаясь
