Крутая волна - Николай Аркадьевич Тощаков
Он говорил о контрреволюции поднявшей голову, чтобы задушить молодую советскую республику, об интервенции, о героической Красной Армии, о жертвах рабочих и крестьян, спасающих дело своих рук. Говорил о Ленине, великом вожде пролетариате и трудового крестьянства, о железной партии большевиков.
Узкий круг интересов — сети, лодки, рыба, хлеб, семья — раздвигался. Сердца наполнялись гордостью за начатое огромное, невиданное, новое дело.
Когда Жгутов сходил с трибуны, все зашумели, требуя выезда на озеро. Утенов начал пробираться из тесноты на простор; за ним, угрюмый, грузно прошагал Батажников. Илья Фенагеев осипшим голосом кричал:
— Ловить!.. Для Петрограда!..
— На озеро…
— Кто народ мутит?
— Арестовать зачинщиков!
XII
На другой день играющие на пригорке дети первые увидели приближавшуюся от Толбиц лодку. Они всмотрелись.
— Лунин! Лунин едет!
— Бежим к Жгутову!
— Дяденька Иван! — кричали они под окнами. — Лунин едет!
Иван Жгутов без шапки выбежал на улицу. Он бросился к пристани, сорвал с причала первую попавшуюся лодку. Ребятишки сели вслед за ним. Лодка помчалась навстречу Лунину.
Александр Васильевич, завидев Ивана, встал на корму и махал шляпой. В драповом потертом пальто и сером шерстяном шарфе, обмотанном вокруг шеи и заправленном за борт пальто, лет сорока пяти, Лунин был похож на старого сельского учителя, отслужившего лет двадцать пять в школе. Очки в серебряной оправе, подстриженная аккуратная бородка, приветливые глаза — все в нем говорило о мирно настроенном спокойном человеке. Перетянутое солдатским ремнем пальто и висевший сбоку пистолет в кобуре как-то не вязались с его общим невоинственным видом.
Лодки столкнулись, и Иван, не вытерпев прыгнул в лодку Лунина.
— Что тут было у нас!.. Что было!..
— Два вагона хлеба привез… уже на станции, — сказал Лунин, поправляя очки, сбитые Иваном, когда тот обнимал и кричал на радостях от встречи.
— Греби сильней! — обернулся Иван Жгутов к ребятам. — Всех накормим! Нажимай!
Александр Васильевич с улыбкой смотрел на Жгутова. А тот тряс рыжей бородой и с силой выгибался, откидываясь назад с веслом.
— Вчера едва восстание не случилось… Беда! — сообщал он Лунину. — Рыбы насушил много. Без хлеба не отправить бы.
— Так и сделаем. Туда в лодках рыбу повезем, оттуда — хлеб, — ответил Лунин.
На пристани уже скопился народ, узнав о приезде Лунина. Всем не терпелось узнать, привез ли Александр Васильевич хлеб. Он сказал об удачной поездке: по народу будто волна прокатилась:
— Два вагона!.. Два вагона!..
— Хле-еб приве-е-езли-и!
Александр Васильевич, стоя в толпе, уже отдавал приказания Ивану Жгутову. Говорил он спокойно, тихо, не торопясь.
— Сейчас же отряди трех человек с винтовками на охрану вагонов. Десять человек на выгрузку. Пусть ребята возьмут с собой рыбы, там сварят, здесь с обедом не задерживаются. Все свободные лодки направить с рыбой на материк. О доставке на станцию я договорился с береговым исполкомом, лошади к тому времени будут на месте. Давай действуй!
Александр Васильевич Лунин до революции был рабочим патронного завода в Петрограде. В семнадцатом году послан в Псков. В феврале 1918 года он покинул Псков с последним поездом, когда первые колонны немецких войск подходили к вокзалу. Подъезжая к ближайшей от города станции, он вскрыл пакет, в котором находился приказ Губкома о его работе. Приказ был короток. «В целях снабжения Петрограда рыбой, приступить к организации рыбачьего населения на островах Псковского озера…». Александр Васильевич простился с товарищами, ехавшими дальше к Гдову, вышел из вагона, проворно зашагал по тропке и скоро исчез за поворотом в темном густом осиннике.
И вот он создал на острове ячейку большевиков. Лунин восхищенно следил за Иваном Жгутовым, распоряжавшимся отправкой рыбы и приемом хлеба.
Как только первые лодки с хлебом были выгружены в кооперативную лавку, сразу же началась выдача муки за сданную рыбаками рыбу. С островов Верхнего и Талавенца также приехали за мукой. На Талабских улицах было в тот день многолюдно, оживленно, весело, как в праздник.
Яков Сапожков с трудом вытащил из лавки три мешка муки и поставил их под навесом у амбара. Его сын Григорий работал на погрузке рыбы на станции; старику помочь было некому. Выпачканный в муке, потный, запыхавшийся Яков, довольный, оглядывался кругом, соображая, как бы перетащить мешки домой. В это время к амбару подходил с женой Лука Евсин, катя перед собой тачку. Дочери Евсина тоже были на погрузке.
— Лука Антонович! — взволнованно крикнул Яков. — Одолжи тачечку!.. Пока получаешь, мигом домой слетаю!
— Получил? — завидя мешки Якова, спросил Лука.
— Без всякого обмана! Как в аптеке, так и тут, — сорок фунтов, так и пуд.
— Ну, ну! Давай, грузи! — подкатил Лука к мешкам тачку. — Мы с маткой сюда же повытаскаем. Ты поживей!
— Одна нога здесь!.. Помоги, пожалуйста! — ухватился за мешок Яков.
Лука подхватил, жена его придержала тачку, и мешки погрузили. Яков взялся за ручки тачки, но не мог сдвинуть с места.
— Что? — захохотал Лука. — А помнишь ломтик хлебца Игнатия Федоровича? Должно, полегче был?
— Легче, — пыхтя ответил Яков. — Что же делать-то?.. Гришка на озере…
— А то, что мне придется тебе помогать… Вот что делать, — сказал Лука и привязал к передку тачки веревку. — Тяни за веревку, а я возьмусь за рогаля!
Яков передал рогаля тачки Луке, сам взялся за веревку. Они стронули с места тачку и покатили к дому Сапожкова.
— Веселей! — покрикивал Лука, объезжая попавшийся на дороге камень. — У Игнатия ходил и у меня походи… Тяни, потягивай, и то и подхлестну!
— Своя ноша не тянет! — запыхавшись, отвечал Яков и, тяжко сгибаясь, подкатил тачку к крыльцу своего дома.
Они внесли мешки в чулан, и Яков высыпал муку в ларь. С довольством обеспеченного человека, он, как завороженный, брал в совок пшеничную муку и, подняв, с удовольствием втягивал носом ароматный запах.
— Никогда у меня в ларе столько не было пшеничной муки… Сам знаешь… Бывало к празднику у Ширина десять фунтов возьмешь, осьмушку чаю, фунт сахару… Вот и все… А теперь… Батюшки? Ну, и Александр Васильевич, как для
