Светлая любовь - Сабит Муканович Муканов
В тот день, когда в волостной канцелярии толпилось много свидетелей, решивших наутро выехать из аула, неожиданно приехала моя мама Асылтас. Наша встреча произошла при не совсем обычных обстоятельствах. Оказалось, что для всех свидетелей, а их было около сорока, требовались удостоверения личности. Ни машинок с казахским алфавитом, ни машинисток не было в то время в аулах. Все канцелярские бумаги писались от руки. Но у бойкого расторопного секретаря волостного исполкома был очень плохой неразборчивый почерк. Еркин, знавший, что я красиво и четко пишу, попросил меня приготовить все эти свидетельские удостоверения. Я охотно согласился.
До революции в степи вообще не было канцелярий. Волостные правители и аульные старосты все свое небольшое бумажное имущество возили в переметных сумах — коржунах, притороченных к седлам. В первые годы Советской власти аульные работники носили под мышками деловые папки с бумагами, но своего служебного стола у них тоже не было. И только совсем недавно появились дома и юрты постоянных волостных канцелярий. Они были в новинку аульным жителям, и оттого здесь с утра до вечера толпился народ.
На этот раз, когда я засел писать удостоверения, в широкой войлочной юрте было особенно тесно. Меня обступили со всех сторон и следили с нескрываемым любопытством за каждым движением пера. Милиционер хотел было выпроводить любопытных, но его никто не послушался, и он махнул рукой.
Хочу упомянуть об одной забавной подробности. Несмотря на то, что тексты удостоверения были совершенно одинаковыми и отличались только именами и фамилиями, каждый свидетель требовал читать бумагу вслух. Вручу одному, прочитаю, этого же хотят другой, третий, четвертый. В душе я и смеялся и злился. Но что поделаешь, хотелось исполнять желания аул чан.
И в этой-то суете я неожиданно услышал тревожный голос моей матери.
— Пусти, слышишь, пусти! — кричала она.
— Куда ты идешь, здесь и так полно народу, — остановив ее, уговаривал мужчина, видимо, милиционер.
— Я к сыну спешу, пусти меня!
Мама! Я устремился к ней навстречу, но не так-то легко было пробиться сквозь плотную толпу. Зажатый в людской гуще, мокрый от пота, я чуть не задохнулся. Но как лемех разрезает целинную землю, так и я раздвинул столпившихся людей и вдруг очутился лицом к лицу с родной матерью.
— Ала, моя апа! — и я крепко обнял ее.
Многие люди, в особенности женщины, роняют слезы и в минуты радости и в минуты горя, не в состоянии скрыть свои чувства. Но плач плачу рознь. И только у нас, казахов, я слышал этот плач во весь голос, плач навзрыд, громкие тягучие причитания, в которых ясно обозначался свой ритм, как в песне, как в стихах.
В наших аулах часто вспоминали, как мать моя в молодости слагала стихи и пела их. В детстве и я слышал не однажды песни матери. Летней порой, когда девушки и молодые невестки выходили вечерами качаться на качелях, к ним иногда присоединялась и моя мать. Конечно, на качели ее не отпустили бы из дому, но она находила благовидный предлог — посмотреть за овцами. Девушки просили ее спеть, мать сначала отказывалась, говорила, что стыдно ей, уже не очень молодой женщине, петь вместе с молодежью, но в конце концов соглашалась:
— Ладно уж, так и быть, спою, но вы сразу подхватывайте песню, чтобы дома не узнали моего голоса.
Мать начинала петь, и разноголосый хор вступал вслед за ней. Но, удивительное дело, девушки были не в состоянии приглушить голоса матери. Их напев — тихо, как сова, пролетал над самой землей, а голос матери по-орлиному взмывал вверх. А какие хорошие песни знала она. Песенный дар матери обнаружился после смерти ее отца Даута. Она около года носила траур и обрядовыми песнями оплакивала покойника. Эти песни сложил для матери известный тургайский акын Карпык. Ее приезжали слушать жители из ближайших и дальних аулов.
Мы встретились в волостной канцелярии. И мать едва успела поздороваться со мной и, не обращая внимания на незнакомых людей, высоким своим голосом затянула грустную песню. В ней была и материнская нежность, и тоска, в ней были слова о моей судьбе. Слезы брызнули у меня из глаз. Но не только песня разбередила меня. Многие из невольных слушателей расплакались вместе со мной, приговаривая: «Глядя на такую встречу, разве удержишься от слез?»
Растрогавшись, я думал о том, что даже самых близких мы не всегда знаем до конца. Я считал, что в душе моей мамы нет уголка, который мне не был бы известен. Но оказалось не так. В первые же минуты нашей встречи я понял, что она многое утаивала от меня. Я думал раньше, что это дешевенькие и серые секреты мелкого человека. Так думал я прежде. Но теперь из ее уст от самых глубин сердца хлынули горячие и правдивые сокровенные слова. Они струились подобно кипящему роднику, который может пробить и камни…
Наверное она долго бы еще причитала, но люди, окружавшие сейчас ее, не смогли вынести этого надрывного плача. Стали раздаваться возгласы:
— Довольно, женгей! Ты должна успокоиться.
— Не плачь! Сын твой отправляется в добрый путь. Скажи ему на прощанье хорошее слово, не накликай на него беду.
Среди этих многочисленных возгласов только слова о беде заставили мать насторожиться. Голос ее становился тише и тише и наконец умолк совсем. Так потухает последняя головешка в костре, залитом водой…
Лицо ее сморщилось. И кожа стала походить на пенку, затягивающую казан с закипевшим молоком. Попробуй подбавить немного жару, молоко сразу закипит, забулькает, прольется через край.
Я решил, что мне надо побыть с матерью наедине. Пусть она успокоится, перестанет плакать, пусть ее освежит степной ветерок. И только тогда можно будет ей сказать все, что я хотел.
— Может быть, апа, пойдем подальше от юрты, — ласково
