Чарома - Николай Аркадьевич Тощаков
Начинало смеркаться, когда Африкан пришел к Мартьяновым. В избе были только малыши. Василий возил в поле навоз, Александра и Люба работали на скотном дворе. Ребятишки играли в «мешки и мельники». Девчонки, изображая из себя мешки, стояли на лавках, мартьяновские парнишки — мельники — таскали на спине девчонок с лавки на лавку.
— Мешок полный, — кричали одна за другой девчонки.
Мельники подходили на крик, щупали — полный ли, взваливали на себя и, кряхтя, тащили девчонок. Четырехлетнюю дочку Мартьянова и Ванюшку, топтавшихся на полу, часто опрокидывали, дети падали, ушибались, но молчали, увлеченные игрой.
Он взял с полу Ванюшку. В первый раз брал он мальчика на руки. Чувство брезгливости ужалило сердце, дрожь пробежала по рукам. Плотное тело Ванюшки возбуждало ненависть, напоминало об утраченной любви, разлетевшейся в прах при первом же большом испытании… Нет, он не хотел верить в измену жены, даже под влиянием минутной вспышки страсти. Она всегда, всегда любила его. Ведь и умерла-то она только потому, что любила его, сама себя наказала за горькую обиду, нанесенную ему.
— Ох, ты, разудалый Ванюха, — беззвучно шептал Африкан. — Ты-то ни в чем, никак не виноват… Выплыл на свет — и прав. Папа… Папа… Солдатский сын. Много еще с тобой помучаешься… Ай, молодец!.. Прыгай, копи силу, а там посмотрим.
Пришел Панко с сыном Мартьянова, ровесником, тоже учеником пятого класса.
— Ох и горело! — восхищался Панко. — Зарева не видно? Мы все обои спалили.
Придя с работы, Александра и Люба накормили ребят, уложили спать, в избе стало тихо. Приехал Василий. Африкану хотелось спать, он разослал у порога постель, лег. Засыпая, думал: «Говорят, в тесноте — не в обиде, чепуха… Надо скорее с ремонтом».
Чуть свет он снова запряг телушку. Телушка дрожала, боялась его сильных рук, косила на Африкана темные глаза. Он навозил глины, потом поехал за песком. У поворота большой дороги, при въезде в деревню, был старый карьер. Африкан вырыл в снегу яму, откопал чистый, сухой песок. Сразу за карьером в направлении болота и было то место, о котором у него возникло столько блестящих планов. Он привязал телушку к изгороди, отгораживающей луг от дороги, пошел взглянуть на облюбованный участок.
Проваливаясь по колена, он обошел кругом весь участок от реки до ручья, протекавшего между лугом и выгоном. Равнина озера блестела на солнце километрах в трех.
Слева к озеру примыкало болото, заросшее ивняком и ольхой. Озеро весной разливалось почти до сеновалов, не доходило до дороги на семьсот-восемьсот метров. Вот эту-то полосу на пятьсот метров от дороги и на километр между рекой и ручьем, гектаров на полсотни, и хотел видеть Африкан всю в зеленеющих стройных грядках. Он шел между кустами, проваливался, натыкался на кочки, думал: здесь перегной — огурцы, песчано — морковь, кислая земля — известковать, капуста пойдет, здесь рыть канаву, осушить. Неустроенные участки! Сколько их по районам — сотни! Неустроенные участки, неустроенные люди! Никифор Огурцов ходил в лесничество — не взяли, полон штат, ходил в милицию — не взяли, строевой выправки нет. Мечется Никифор. Неустроенные люди! Татьяна Малинина уже приходила к Африкану. Тихо и покорно смотрела на него. «Возьми замуж», — словно выражал весь ее облик. Но что сделаешь, когда сердце ни разу не екнуло. Он обещал ей помочь отремонтировать избу, ушла чуть не в слезах. Почему Любка — устроенный человек? Панко и тот цепок, как клещ. Неустроенные участки, неустроенные люди…
— Ну, ты, неустроенное животное! — отвязывая телушку, похлопал Африкан ее по мягкому боку. — Тебя-то я скоро устрою… Раз полсотни еще сгоняю, завертишься.
Он завалил глиной и песком часть двора.
— На что столько, папа? — удивилась Люба.
— Пригодится!
Африкан съездил в город, накупил гвоздей, красок, кисти, извести, мелу. Вывез из леса несколько бревен — сухоподстойника, навозил дров. Купил драни на крышу, моху для конопатки.
Божатко, довольный тем, что Африкан не переехал к нему на квартиру, в свободное время помогал брату. Он вытесал косяки, подушки, починил рамы, вставил несколько своих стекол, заменив разбитые, дал кислоты, поставить на блюдечки между рамами, чтобы не запотевали стекла. Африкан начал с крыши. Снял ряд теса, покрыл дранью. Переложил трубу, обновил в печи под. Вырубил простенки, бревна подвести взамен гнилых. Пришли помочь Никифор и Василий, вчетвером подняли углы, подвели бревна.
Божатко вставил рамы. Принес последнюю свежеподструганную раму, вырубил гнилушки в косяках, наложил заплаты из досок. Раскачиваясь на своих длинных ногах, Божатко, посмеиваясь, сказал:
— Ну, спасибо, меньшак!
— За что мне-то? Тебе спасибо, помог, — отозвался Африкан.
— Честь дома поддержал — ответил Божатко. — Жихарь, ведь это — хозяин. А какой же это хозяин, если начнет с попрошайничества? Ты вот сам начал все делать. Себя показал. Ну и народ, видишь, к тебе полез помогать. Никифор, Василий, я, с почтением, готовы помочь по силе возможности. А вот если бы наоборот — стал бы клянчить — помогите, мол, изба валится, а сам палец о палец не ударил бы, пожалуй бы и у других охоты помогать не было. Я и сам бы первый отказался, хоть ты мне и брат.
— Вот ты какой… мудрец!
— Да, не люблю, когда без конца канючат: дай, дай! У меня, мол, ничего нет, все война разрушила: дай, дай!.. Нет, ты сначала себя покажи, а потом люди сами с охотой дадут. Вот… Прежде всего себя подтягивай, не распускайся. Вот как я думаю, меньшак!
— Да ты прав, — убежденно произнес Африкан. — В армии хорошо об этом в боевых характеристиках писали: «требовательный к себе»… Первое условие работы солдата, офицера, генерала.
— Фу ты, господи, — поразился Божатко, — я наговорил с короб, а оказывается, в двух словах можно! Требовательный к себе!.. У нас в прежней армии такого слова не было.
Изба пахла свежим лесом. С утра до поздней ночи стучал топор, визжала пила. Прошли две недели настойчивого, тяжелого труда. Но не все еще было кончено. Африкан обзавелся деревянной колотушкой, клиньями, проконопатил избу.
— Все? — спросила Люба, с нетерпением ожидавшая конца ремонта. — Надоели мы, папа, Мартьяновым.
— Ничего, года через два-три у нас поживут, тоже им поправлять придется.
— Неустроенный дом! — ворчал Африкан, прибивая к стенам наискось длинную тонкую дрань.
Он работал ночами с огнем, спал часа три в сутки в углу, завернувшись в тулуп. Подготовил избу для штукатурки, хотел готовить уже раствор. Но рано утром к нему приехал Мирон, председатель колхоза.
— Собирайся, поедем сейчас в село, — сказал он. — Председатель рика вызывает тебя и меня.
— Чего ему! — удивился Африкан.
— Не
