Кризис Ж - Евгения Анатольевна Батурина
Эту шапку Маруся преподнесла Лене вместе с букетом.
– Желтенькое, – произнесла Лена, чуть не плача, и прижала все свои богатства к груди. – Спасибо большое, деточка.
Деточке Марусе тоже налили кавы. А деточке Кузе – колы. Мы все сели за стол.
– Елена Викторовна, какую пиццу вы пр-редпочитаете? – поинтересовался галантный кавалер Кузя, который вдруг начал рычать, как попугай Исаич. – Пепер-рони, гавайскую, четыр-ре сыра или кар-р-бонара?
– Сейчас решу, – задумалась Лена.
– Скор-рее, – поторопил голодный Кузя. – Скажите свое мер-рзкое слово!
– Какое?! – рассмеялась Лена.
– Свое мерзкое слово, – удивленно повторил Кузя и перестал рычать. – Есть такое выражение, Анна Александровна на уроках его употребляет.
Объяснив ребенку, что на самом деле употребляет его учительница, мы и сами продолжили употреблять. Кава лилась водопадом, пицца не заканчивалась, крекеры хрустели как новые.
– Елена Викторовна, – обратилась я к Лене, когда Антонина пошла укладывать Кузю спать. – Напомните мне, когда прибывает поезд вашей тети Маруси. А то, боюсь, забудем ее встретить, Дионис нас побери. А вы, Мария-Магдалина, может, спать пойдете от греха? У вас же поезд как раз утром. Я не выгоняю, я беспокоюсь – на правах самой трезвой в этой компании.
– У тебя усы от крекера, – сообщила Лена и захихикала. Маруся сосредоточенно изготавливала кораблик из куска камамбера, пластинки чеддера и зубочистки.
– Понятно, – оценила я обстановку. – Не пора ли чаю выпить?
– Зачем, – отозвалась Маруся. – У меня в рюкзаке еще бутылка розе.
– Что у тебя за экскурсия? На которую ты везешь колбасу и вино.
– Да какая экскурсия, – зевнула Маруся, у которой чеддер снова соскочил с зубочистки. – С парнем я еду.
Мы с Леной взволнованно приподнялись и синхронно склонили головы. Два бокала выпил ребенок. Два!
– А парню случайно не тридцать восемь лет? – как можно небрежнее поинтересовалась я.
– И-и-горь, – сказала Маруся.
Антонина вернулась на слове «Игорь» и сразу поставила чайник.
– У кого еще какие тайны? – спросила она, шаря по полкам. – Мамочки, тут на чае написано «очень крепкий». В нашей ситуации это опасно. Другой возьму.
У Маруси как раз получился кораблик, и она презентовала его Лене на салфетке:
– Яхта «Елена»!
Чайник забурлил, заволновался, Антонина успокоила его, нажав на рычаг, а Лена сказала вдруг:
– Надо же, «Елена». А мой папа меня не хотел называть Еленой. Хотел Эленой. Но когда я родилась, мама его отговорила.
– А твоего папу зовут Витя! – с восторгом сообщила Маруся. – Потому что ты – Елена Викторовна!
– Ага, – Лена вытащила из яхты мачту-зубочистку и вставила ее обратно. – Только папа Витя меня ненавитя. Нена… видит!
– А вот и тайна, – обрадовалась Антонина Витиной ненависти. – Выкладывай!
– Ой да ну, – пьяно покачала головой Лена. – Мы были у нас на даче под Тулой на папин день рождения. Папа сцепился с моим мужем из-за шашлыка. Папа всегда мариновал мясо в майонезе, а муж хотел в луке с уксусом, как его дед делал. Разругались, папа вообще вспыльчивый. Начал орать: «Тебе шашлык доверять нельзя, а я тебе, паскуда, дочь доверил!» Муж на «паскуде» психанул, сказал, поехали отсюда. И я поехала. Папа сказал, я предательница и больше ему не дочь. Мама пыталась всех помирить, безрузуль-результатно, вот. Муж к ним теперь не ездит и не хочет, чтобы я ездила. Ну отпускает иногда, но мне там тяжело, душно… Папа так молчит! А возвращаюсь – муж тоже молчит, обижается. Я ж говорю, предательница.
Мы трое тоже помолчали. Не потому, что обижались. Я хотела высказать все, что думаю о папе Вите, безымянном Ленином муже и их манере обращаться с людьми. Но кава подсказала мне следующую реплику:
– В кефире.
– Что? – переспросила удивленно Лена.
– В кефире шашлык лучше мариновать, – пояснила я виновато.
Но Лена ничуть не оскорбилась. Вместо этого встала, поддерживаемая напуганной Антониной, на табуретку, схватилась одной рукой за висящее на стене бра в виде гнома и громко потребовала:
– А давайте проголосуем! Кто за кефир?
Я подняла правую руку, левой взяла чью-то, точно не мою, каву.
– А кто за майонез? – продолжила Лена и подняла руку.
Маруся щелкнула пальцами (терпеть этого не могу) и пошла в прихожую – за розе.
Вернулась, проголосовала за уксус-лук: ее папа Сергей маринует именно так. Антонина воздержалась – любит только ребрышки в соевом соусе с медом.
Дальше мы устроили еще немного розе-демократии: голосовали за окрошку (одна за кефир, двое за квас, Маруся внезапно за минералку – рецепт ее мамы), котлеты (надо класть в котлеты булку? – лучше наоборот, класть на булку котлету! – единогласно), пюре (Маруся добавляет сыр, Лена – яйцо, мы с Антониной обеих осуждаем). Собирались еще поднять тему правильного оливье, но отказались от нее: слишком скользкая. При слове «скользкая» Лена попросила снять ее с табуретки: вдруг стала бояться высоты. Зато в остальном осмелела.
– Вот не обижайтесь, только не обижайтесь, девочки, – начала она, и мы немного напряглись: мало ли какие у нее к нам претензии. Но Лена несколько раз включила-выключила бра-гномика и заявила максимально дерзко: – Вам не кажется, девочки, что вкус папайи нектоль-несколько переоценен? И он напоминает сладкую вареную морковку.
– А манго похоже на мыло, – подхватила Маруся.
– А Жозефина – блондинка!!! – совсем некстати вступила Антонина.
Мы еще раз спонтанно проголосовали. Постановили, попререкавшись, что на самом деле я русая. Как и все присутствующие дамы. Как и все жительницы России (нам тогда хотелось мыслить глобально, простите нас, выраженные блондинки, брюнетки и рыжие).
Потом я принесла гитару и мы что-то пели. «Белая гвардия, белый снег» – точно. И кажется, «Зеленая карета» и «Зорька алая» – по всей палитре прошли. Потом Антонина возмечтала срочно испечь кексы, но, не встретив сопротивления, пригорюнилась:
– Мама говорит, муку надо взвешивать. А как ее взвешивать, а? Сначала взвеситься самой без муки, а потом с мукой? Ну чего вы, я правда не понимаю!
Маруся смеялась не переставая и еще иногда икала.
Разливая по бокалам последние капли розе, сестра Антонина серьезно, очень трезвым голосом обратилась к Лене:
– Дорогая Лена. У меня к тебе следующее праздничное спецпредложение. Если вдруг с тобой кто-нибудь не разговаривает, приезжай сюда. Мы тут вообще никогда не молчим!
Через пару часов мы вчетвером, плечом к плечу, стояли на зябкой платформе номер 2, путь номер 3. Антонина держала два Лениных букета и колбасу. Маруся все еще икала. Я слушала, как автоматическая вокзальная женщина повторяет противным голосом: «поезд из седьмого тупика» – и тихо, как мне казалось, напевала: «Из седьмого тупика начинается река».
– Белгород? – осведомилась я, временно обуздав
