Не совсем так - Полина Олеговна Крайнова
Нужно уметь слушать, вовремя отступать, иногда изображать «Да я же пошутила, бог с тобой, конечно, я не серьёзно». И нет на свете более захватывающей игры.
Жизнь в школе теперь делится на две половины. В понедельник, среду, четверг школа – это просто школа, состоящая из потных детей, из стен и тетрадей, одинаково тошнотворно-зелёных, из замусоленных игрушек. И совсем иначе во вторник и пятницу. Вторник и пятница теперь мои любимые дни. Сама школа становится пространством для игры: это сразу и шахматы, и спортивное ориентирование, и казаки-разбойники.
Он приходит – и спасибо ему за это! – всегда в разное время, поэтому с самого начала моего рабочего дня я могу его высматривать. В перерывах, до и после – разумеется, выученного мной – расписания занятий театральной студии, его перемещения по школе довольно хаотичны. И это тоже хорошо: он может мне встретиться где угодно, а не только в анклаве спортивного и актового залов.
Полцарства бы отдала за карту мародёров!
Все дела, находящиеся за пределами моего класса, я берегу для тех дней, когда он в школе. Всё, что можно обсудить, спросить, подписать, отнести во вторник и в пятницу, я отношу, спрашиваю и подписываю во вторник и в пятницу. В промежутки (какое совпадение!) между его занятиями.
В понедельник, среду и четверг я коплю поводы заговорить. Собираю в заметку на телефоне обрывки прошлых диалогов, на которые придумала запоздалый, но стоящий ответ, интересные факты, касающиеся чего-то, что мы обсуждали, наблюдения за жизнью школы, которые могли бы его развеселить. С каждым разом получается всё точнее. Я хороший сапёр.
Даже одежда моя поделилась на вторнико-пятничную и остальную. Понедельникам, средам и четвергам достаются блузки из тканей, истерически меняющих цвет под мышками при малейшем волнении, десяток любимых вещей, которые любимы уже так давно, что наши отношения изжили себя ещё до поступления моих третьеклашек в школу, суперудобные джинсы, которые Леся забраковала, и кофта, в которой он назвал меня Децлом, – я почти уверена, что это не был комплимент.
Во вторник и в пятницу вся эта школьная жизнь обретает смысл.
Мы перебрасываемся улыбками из разных концов коридора – я стала опять носить очки, разумеется. Я и бинокль бы нацепила, чтобы больше видеть, если бы не приставали с вопросами.
Мы закидываем друг другу двусмысленные фразочки через приоткрытые двери, что редкость тут: не считая шахт настежь распахнутых туалетов, все пытаются спрятаться друг от друга.
Мы просовываем друг другу многозначительные взгляды через арматурные прутья лестничных перил, липкие от немытых детских рук. Мне достаётся две минуты его внимания и ещё двадцать минут потом – сладкого смакования того, что удалось урвать.
Существую ли я в его мире за пределами непосредственного контакта? Есть ли в этом искренний интерес или только природное обаяние, парализующее, как змеиный яд, любого его собеседника, неуверенного в себе, особенно стремительно?
В детстве папа иногда брал меня в гости к своему другу, биологу. Его дом был больше похож на сказочный лес, чем на городскую квартиру, и путешествовать туда я любила даже больше, чем ездить к папе на работу.
В этом королевстве была целая стена из аквариумов, похожая на соты телевизионных экранов, на которые никогда не смотрят охранники в магазине. Тысячи рыб всех цветов и размеров: от маленьких неоновых леденцов до большой леопардовой – почти уверена, что птицы с перьями, плавающей над поверхностью и похожей на бабушкину сумочку. Дурацкие прозрачные креветки, совсем не похожие на тех, которыми много лет спустя стала кормить меня Леся. Террариумы с палочниками, один за другим появляющимися, если присматриваться, как цифры на картинках для дальтоников, и исчезающими среди листвы, если отвлечься хоть на секундочку. Ящерицы, лягушки, черепахи. И змеи.
В этих тропиках всегда был Новый год: вьюгой под фонарями плавало в воздухе бессчетное число дрозофил.
Помимо целого колумбария со всевозможными видами мёртвых насекомых, был ещё и такой «корм», который хозяин этой планеты предварительно сам заботливо выкармливал и выращивал. Страшные ящики с опарышами, ни на секунду не прекращающими свою жуткую рябь, и две клетки с мышами.
Папа и его друг были мужчинами, а совсем не женщинами, и, видимо, поэтому совершенно не задумались о том, как скажется такое представление на детской психике: мне показали, как кормят гадюку.
Из обречённой клетки рука демиурга выловила обречённую мышку – самую обречённую из всех обречённых. Прямо перед тем, как я наконец-то поняла, зачем среди всей этой влажности и склизкости понадобились мыши.
Она медленно ходила по клетке, обнюхивая новое место, замирая, прислушиваясь. А змея смотрела. Сам укус притворился чем-то совсем незначительным, несущественным: очень быстро, как будто даже безболезненно, рывок туда и обратно – и снова она замерла витиеватой статуэткой. А дальше было несколько бесконечных минут, пока уже убитая, но ещё живая мышка – «Иди сюда, моя хорошая», – говорил он ей, вылавливая из общей клетки перед тем, как отдать змее – носилась, визжала, прыгала на стены.
А змея смотрела и ждала.
И я смотрела.
Кстати, палочники относятся к отряду «привиденьевые». Записываю себе в заметку: Яну понравится.
– Не то чтобы супербог, но на четыре Гослинга из пяти тянет. – Леся скидывает на пол содержимое очередной полки, и оно разлетается цыганскими юбками по немыслимо дорогому полу. – Усики дурацкие, правда. Ну мы это подправим, ничего. И главное, по росту как надо, вот прямо как надо выше меня.
Леся показывает над своей головой отметочку идеального роста, но это лишнее, могла бы и не показывать. Это и так очевидно каждой нормальной девочке: сантиметров пятнадцать к твоим (любым), чтобы быть ощутимо ниже его, даже на каблуках, и уютно прикладываться на плечо, но так, чтобы ещё мочь самостоятельно дотянуться до поцелуя.
Леся садится по-турецки перед новой кучей тряпок и, по одной вылавливая оттуда вещи, расправляет их перед с собой, как план нападения.
– Ой, вот эту точно забирай, это итальянский шёлк, очень хорошая! – Леся кидает мне, предположительно, блузку, очевидно шёлковую, и расправляет следующую вещь. – Ну тут смотри сама, будешь ты носить такое? Это действительно из Японии! – Она поднимает над головой, демонстрируя мне в полный рост, пёстрое кимоно.
– На павлопосадский платок похоже. Я воздержусь, спасибо. – Хочется что-то такое сказать, про то, как прокомментировал бы Ян такое кимоно, но говорить это совершенно ни к чему.
– Ну да, это не для школы, конечно. Так, вот эти три… четыре уже хорошо ношеные,
