Не совсем так - Полина Олеговна Крайнова
До сих пор я не знаю, где она его взяла, что она видела накануне и почему так сделала. Но с тех пор она стала моим лучшим другом, сестрой, советчиком и сообщником.
Училась Леся в другой школе, что тогда казалось ужасной несправедливостью, разделяющей нас, а теперь ясно видится удачей, нас объединившей. Три года разницы были для нас несущественны во дворе, но в школе стали бы непреодолимой пропастью.
К десятому классу оказалась, что Леся божественно красива.
А в одиннадцатом у её папы случился инсульт.
Леся мне об этом не сказала, я даже не догадалась, что у неё что-то не так. Только через пару дней мама рассказала мне, что у них произошло. За все прошедшие годы было всего раза три, когда сама Леся со мной об этом поговорила.
Зато от её мамы об этом знал весь подъезд. Она и плакалась гуляющим родительницам на детской площадке, и бесконечно кому-то жаловалась на лестничных клетках, и просто трагично сидела у окна. Но работала она на другом конце города, возвращалась поздно вечером, и поэтому папа достался Лесе. Всё то, чего не должны уметь люди хотя бы лет до пятидесяти, Леся научилась делать в свои семнадцать.
Папа лежал. Сам ел, сам переключал каналы в первое время даже читал. Говорил, но не очень понятно. Иногда он кричал, прямо над моей комнатой – и чаще всего ночью, когда в доме тихо и особенно бдительны любопытные соседи. И я никогда не могла понять ни слова, кроме измученного, уставшего «Тама-а-ара-а-а».
Тамара поначалу возила его по врачам. Весь подъезд смотрел, как в очередной раз его забирает скорая или как его снова грузят в минивэнчик племянника. Весь подъезд смотрел, кроме Леси. Она была дома, каждый раз, когда его возвращали, такого же, только как будто немножко виноватого, стыдящегося того, что опять не смог, не сумел выздороветь, всех сорвал с мест, ах, ещё этот лифт, простите, эти бесполезные ноги, сейчас я их как-нибудь…
Потом и Тамара поняла, что всё. Он не встанет. И вот тут-то и начались эти заламывания рук и стенания о том, как жизнь проходит мимо.
А Леся тем временем хорошо закончила школу, поступила на биофак МГУ и даже умудрялась подрабатывать по ночам официанткой, пока Борюсик не забрал её прямо оттуда во дворец.
– В общем, я так решила. – Леся берёт счёт, и я киваю. Мы давно прошли эти жеманные реверансы, да и никогда не были в тех отношениях, чтобы кокетничать, кому там что ловко и неловко. С тех пор как Леся стала покупать четырехслойную туалетную бумагу, она всегда и везде платит за меня. – Пусть помучается как следует перед тем, как я его прощу. Я хотела, знаешь, так драматично – вещи с балкона пошвырять. Всегда хотела, но решила, что так себе затея. Квартиру он мне никогда не оставит, так что с этим лучше не шутить. Но я всё равно как следует развлеклась, пока всё его барахло из спальни выволакивала на следующий день. Ой, я даже хотела тебя позвать, потому что это и правда было ужасно весело! Я прямо в одну кучу всё свалила от гардеробной до полочек в нашей ванной. И сверху, прямо на самый его новый костюм, как будто случайно кинула открытую банку шампуня. Вонючего ещё такого, дорогого, мама его подарила.
Леся смакует последние слова и, судя по взгляду, с удовольствием представляет эту кучу.
– А он чего?
– А чего он. Извинялся, каялся, рыдал. На коленях ползал. Фу. Утверждал, что не было ничего. А мне насрать, Кать, было что или нет. Жалко, конечно, но вот правда, Кать, насрать. – Леся достаёт зеркальце, проверяет сохранность помады и, оставшись довольна, меняет тон, явно закрывая тему: – Расскажи мне лучше ещё раз про Яна как следует. Вот прямо уж умопомрачительно красивый? Бычонок или сладкий?
– Скорее сладкий. Большую часть времени пришлось смотреть на дорогу, но да, он хорош почти так же, как ты.
– Красивый мужик – это хорошо. – Леся смотрит на меня внимательно, оценивающе. – А руки ухоженные?
– Понятия не имею, Лесь, я на такие вещи не смотрю.
– Ну он хоть без кольца?
– Я в следующий раз обязательно посмотрю и немедленно доложу тебе.
– Ужас, кто тебя воспитывал! На кольцо у тебя не было времени посмотреть, зато душу бездонную ты разглядела! – Лесино негодование искренне и прекрасно. Нас бы смешать в равных пропорциях, получилась бы отличная, гармоничная и уравновешенная женщина. – Окей, а что по физическим контактам?
– Хм… – Вспоминаю, перебирая в памяти эпизоды, достойные представления на данной комиссии. – Я давала ему леденцы в машине, и он так необычно взял, знаешь… Прям накрыл всей рукой мою ладонь, вот так, – беру Лесину ладонь и показываю на ней. Она довольно кивает:
– Интересненько. Долго прям?
– Да нет, наверное. Хотя, может, и да. Не знаю, Лесь, сколько должно быть, какой ответ подходит?
Леся обречённо качает головой:
– Эти ваши беседы – это всё хорошо, конечно, но притрахивание – не менее важный и определяющий этап отношений. – Улыбается и добавляет, заговорщицки понизив голос: – Которого я лично очень и очень жду, котики!
– Таня, не надо мне вот этого! Я не буду разбираться, кто там первый ткнул, кто пнул, кто упал! Пусть платит, кто разбил. А мне вот этого не надо, Таня!
– Антонина Петровна, да я при чём вообще? Там один мой ребёнок был – и тот в стороне стоял, ну при чём тут я? Не мои это дети!
Происходит невероятно важная и совершенно незначительная школьная жизнь. Сиреневая блузка в тон волос, редких, просвечивающих, как ноябрьский лес, юбка, через линзу моего возраста больше похожая на тряпку, – учительница постарше. Унылая коса, очки и такая же тряпка, только короче, – это вторая, помоложе.
Мне обещали, что к маю – далекому-далекому, как будущее – станет легче, но пока я сама чувствую себя первоклассником, температурю каждый вечер и вижу во сне детей, буквари и бесконечные пугающие закорючки.
– Таня, Таня-а-а! Мне не надо вот это ля-ля, это ты родителям будешь рассказывать, какая ты у нас вся учёная-разучёная!
– Да при чём тут… тонина Петровна! Я объясняю вам, что мои все в кабинете, один вот был буквально, но он не бегал даже…
Моё любопытство почти даже и не праздное, у меня важнейший пост рядом с этой унылой
